Про советские ГОСТы

Гражданам, что еще 25 лет назад подтирались газетами с токсичной полиграфской краской, а теперь тоскуют по советской колбасе, объясняю.

Еды все меньше, а разговоров о ней все больше. Еще больше о еде слагают мифов. Особенно, почему-то, модно сегодня вспоминать советскую колбасу и треклятые советские ГОСТы.

Дорогие советские романтики, ГОСТов вы не читали. В лучшем случае о них вам рассказал тот, кто прочитал первые страницы и вздохнул облегченно: ну слава богу, в колбасу «Столовую» клали  99% мяса!

Знаете, в ту самую «Чайную» колбасу, которую никто не ел, по ГОСТу клали 70% говядины второго сорта, 20% полужирной свинины и 10% бокового шпика. Тем не менее, колбаса эта отчетливо отдавала картоном. Почему? Да потому, что ГОСТы содержали обширные примечания, в которых скурпулезно описывалось, что и чем на производстве можно заменить: мясную массу на смесь из выварки костей, крахмала и пищевой плазмы, эмульгированные растительные жиры в маргарине и масле «Бутербродном» — на минеральное масло (помните, как масло сливочное на сковороде взрывалось, оставляя после себя черное пятно и пахнущую гудроном пустоту?). ГОСТы постоянно редактировали, для некоторых продуктов — ежесезонно, в зависимости от норм забоя, уровня удоев, урожая, импорта...

Вот знаменитый сосисочно-колбасный ГОСТ 23670-79 от 1979 года в редакции года 1980. В нем мы читаем, например: «Допускается взамен говядины, свинины, баранины совместное использование стабилизатора белкового, массы мясной говяжьей или свиной, или бараньей, пищевой плазмы (сыворотки) крови, крахмала или муки пшеничной».

ГОСТ и нормы закладки были для внутренней пропаганды (дескать, успокойтесь, дорогие граждане, хоть колбаса у нас настоящая) и пускания пыли в глаза иностранцам (вот, наши люди только натуральное мясо едят, свежим молоком запивают, хлебом с маслом закусывают). Для реального же пользования были примечания к ГОСТам, которые прямо в документе и печатались.

И если сейчас какая-нибудь мурзилка промурлыкает вам, будто училась в институте пищевой промышленности и знает, что колбасу делали только из мяса, гоните мурзилку в шею: она либо врет, либо ни хрена не училась, а с первого курса пристроилась сладко в мясном цехе и вместо экзаменов заносила преподавателям тюки с говядиной первого сорта и свининой полужирной. Той самой, которой вполне официально, по ГОСТу, в вашей колбасе не было. А была она лишь в партиях, готовившихся для спецраспределителей и номенклатуры. На некоторых комбинатах даже цех специальный имелся, где все делали по основным требованиям ГОСТа, без всяких редакций. Вот только товар этот был только для чинуш, блатных и... проверяющих. Всякие СЭС, ОБХСС выкатывались с проверок с огромными сумищами, набитыми мясом, маслом и гостовскими колбасами. В одном уральском городе чиновник повез взятку аж на дореволюционных санях и санями теми его неплохо придавило. Гостовской колбасой полноги оттяпало. Но хотя бы гостовской...

Вот такие нормы жизни. Заметьте, я пишу про нормы. Не про дефицит, воровство, а только про нормы. Про то, что даже при удачном стечении обстоятельств (например, вы урвали «выброшенную» в 11 утра колбасу, и колбаса эта была сделана по ГОСТу) вместо 99% мяса вы могли получить, вполне законно, смесь из костной муки, столярного клея, плазмы, крахмала и вареных мочевых пузырей. А если учесть уровень воровства, разгильдяйства и антисанитарии, то колбаса ваша представляла собой... даже не знаю, что она представляла. Представьте вымоченный в стоявшей на жаре крови кусок картона. Представили? Примерно это ваша колбаса тогда из себя и представляла.

Качество продуктов советских — миф. Страна была бедная, кругом дефицит — откуда бы взяться качеству? По ГОСТу в сосисках было от 5% мяса (остальное допускалось заменять), колбасы сдабривали для сохранения цвета селитрой. Пальмовое масло, кстати, и тогда ввозили. Консерванты, стабилизаторы, красители были допотопные и вполне официальные. На производстве картофельных чипсов (длинные пластинки, «Для тучных» назывались) масло для жарки заменяли раз в 8 месяцев.Тоже по ГОСТу. Сливочное мороженое встречалось разве что в мегаполисах — остальные довольствовались молочным с растительным жиром, в лучшем случае оно было двух сортов — в стаканчике и на палочке, порой шоколадного или ягодного окраса (или пополам, называлось «Забавой»). В некоторых городах — о, боже! — мороженое было только «Томатное». За пирожным «Картошка» и тортом «Полено» давились, а лепили их из оставшихся на конвейере бисквитных крошек, перемешанных с маргарином и сгущенкой. Ингредиентов, заметьте, на упаковке не указывали. И вся эта дрянь была жутко дорогой по тем меркам. З/п преподавателя техникума 120 руб., а килограмм сливочного масла в/с 3 руб. 40 коп., колбаса высшего сорта — тоже 3 руб. 40 коп., и конфеты в шоколадной глазури «Пилот», «Ласточка», «Буревестник» 3 руб. 40 коп. Шоколадные конфеты стоили до 15 рублей за килограмм и появлялись пару раз в год. В стране было три ценовых пояса и специальные коэффициенты для каждого вида продукции: грубо говоря, чем глубже в лес, тем цены были выше, а продуктов меньше.

Так что, про ГОСТы и качество не трещите. И про сталинско-хрущевские времена тоже не трещите. Во-первых, я пишу о 70-80-х. Во-вторых, при Сталине с Хрущевым, во времена «Книги о вкусной и здоровой пище», продукты в магазинах еще были, но есть их было решительно некому: все эти балыки, масло, икра народу были недоступны. По свидетельствам продавцов того времени, масло покупали по 30-50 гр., конфет — по 100 гр., колбасы — от силы 300 гр. И не каждый день. За «маслицем» старушки приходили после пенсии. «Полакомиться»... Когда моя мама, проходя стажировку в гастрономе, спросила на каком-то собрании, почему масла по 30 граммов берут, ей ответили: «Очень актуальный вопрос, товарищ стажер! Наши люди хотят каждый день есть свежую продукцию, поэтому ежедневно приходят в магазин за новой порцией масла и колбасы».

Страна жила впроголодь. Это подтвердил знаменитый доклад ЦК КПСС, составленный на основе исследований Центрального научно-исследовательского экономического института Государственной плановой комиссии РСФСР. По этому докладу, 75% населения находились за чертой бедности, а товары в Союзе (от мотоцикла до сахара) были многократно дороже, чем в США. Что в сравнительном, что в абсолютном исчислении.

Сейчас, конечно, товарищи запоют, что жили бедно, да дружно, что были здоровее... Ну да, ну да! Во-первых, граждане советские были злючие как собаки. Всегда остервенелые, с сжатыми челюстями. Во-вторых, народ был очень больной. Очень. Умирали, кстати, от рака кишечника, язвы, гастрита. Эти болезни едва ли не лидировали в причинах смертности даже при том уровне медицины и недообследованности (ну кому тогда делали колоноскопию для диагностики рака прямой кишки?). Люди были грузные, отечные, с плохой кожей, чудовищными зубами и жидкими волосишками. В 50 женщины смотрелись старухами (вспомните своих бабушек, что водили вас в сад). Немного скрашивал положение постоянный легкий голод — люди не переедали, что способствовало некоторому сохранению здоровья.

Но ведь товарищи ностальгирующие не предлагают всерьез вернуть в страну метод вынужденного лечебного голодания?

Анастасия Миронова via sapojnik

Место проклятое: почему уходит шведский президент «Автоваза»

Попытки изменить российскую реальность уже не раз разрушали карьеры иностранных менеджеров

Помню, был старый советский анекдот про то, как компания «Мерседес» купила завод АвтоВАЗ. Перенастроили производство, запускают конвейер – но на выходе «жигули»! Демонтируют оборудование, пригнали новое из Германии, установили, наладили, запускают... снова «жигули»! Увольняют весь персонал завода, привозят рабочих из Германии, налаживают, проверяют, запускают: на выходе все те же «жигули»! Около завода холм, на нем сидят главный инженер и директор завода (оба с приставкой экс), смотрят на все это, и главный инженер говорит директору:

— А я тебе говорил: место проклятое! А то все: «руки кривые, руки кривые!»

На прошлой неделе шутка обернулась былью для шведского президента «Автоваза» Бу Андерссона. Стало известно, что он написал заявление об увольнении и собирается покинуть Россию. Это станет крупнейшим увольнением иностранного топ-менеджера в России с 2008 года, когда посреди громкого скандала был фактически изгнан из России глава ТНК-ВР Роберт Дадли, которому не продлили рабочую визу.

Неделей ранее в комментариях Wall Street Journal гендиректор «Ростеха» (владельца блокирующего пакета акций «Автоваза») Сергей Чемезов обрушился на Андерссона с резкой критикой не только в связи с убытками концерна (74 млрд рублей по итогам 2015 года), которые объяснил предпочтением иностранных поставщиков в ущерб российским, но и с многотысячными сокращениями рабочих мест, которые привели к акциям протеста к конце прошлого года. «Напряжение [в Тольятти] нарастало, – сказал газете Чемезов. – Я говорил ему несколько раз, что надо быть осторожнее, но он не понял». Иными словами, Андерссон на проявил достаточно патриотизма по части импортозамещения и лояльности в понимании местных реалий.

Впрочем, как обычно в России, когда напирают на патриотизм, речь, вероятно, идет о чем-то ином. Немного ясности в ситуацию внес вчерашний репортаж с завода в Financial Times, в котором утверждается, что причиной увольнения Бу Андерссона стали его жесткие попытки разобраться с коррумпированной и неэффективной цепочкой поставщиков: «С советских времен все – от продажи запчастей заводу до продажи автомобилей — было большим пирогом, который контролирует группа людей, с которыми лучше не связываться». «Проблема «Автоваза» состоит не столько в наследии социализма, а в закоренелых преступных структурах», — цитирует газета анонимного иностранного менеджера неназванной автомобильной компании.

Цепи поставки были обременены российскими компаниями, которые выставляли огромные счета, но не производили товаров. Во многом за счет отсечения таких липовых поставщиков Бу Андерссон пятью годами ранее сумел реформировать ГАЗ, выведя его из убытков в $120 млн к прибыли $1 млрд в первый же год.

Ту же политику Андерссон стал проводить и с местными поставщиками «Автоваза».

Бывший советник министра экономического развития Андрея Белоусова Ян Ханов вспоминает в интервью FT, что Андерссон (человек неробкого десятка, который сам был кадровым армейским офицером) в 2014 году был вынужден ходить по Тольятти с вооруженной охраной: «Ему приходилось встречаться с чиновниками, которые угрожали ему, если определенные запчасти не будут использоваться. Бизнес там наследный и управляется семьями, и никто не хочет его терять».

Некоторые поставщики стали намеренно задерживать поставки, что неоднократно приводило к остановке конвейера. Бу Андерссон принял этот вызов и прекратил контракты с теми, кто оказался неспособен поставлять свою продукцию вовремя и по более низкой цене. А когда «Ростех» пытался пролоббировать покупку «Автовазом» одного из поставщиков, ОАО «Объединенные автомобильные технологии», Андерссон воспротивился этой сделке, чем нажил себе врага в лице Сергея Чемезова. Другой местный поставщик, «Автоваз агрегат», сейчас проходит процедуру банкротства.

В итоге этих мер число официально зарегистрированных безработных в Тольятти возросло с 2700 до почти 10 000 человек, хотя коммунисты — организаторы недавних митингов против политики концерна, говорят о 20 000. Давление местной администрации, поставщиков и агентов по продаже дошло до руководства «Ростеха», в результате чего и случилась преждевременная отставка шведского менеджера. По сведениям «Ведомостей», акционеры собираются изменить структуру управления «Автовазом». Летом председателем совета директоров компании может быть избран кандидат от «Ростеха», который будет взаимодействовать с властями и курировать социальные вопросы – то есть заниматься более привычными для российского хозяйственника вещами, а не чисто рыночными вопросами, как Бу Андерссон.

Ах, простодушные шведы, дети суровых северных лесов и протестантских пасторов! Встречаясь с текучей российской реальностью, они пытаются ее изменить – и кто-то уходит сам, как Андерссон, а кто-то ломается, как его соотечественник Пер Кауфман, директор IKEA по Центральной и Восточной Европе, который был уволен в 2010 году по подозрению в даче взятки: говорят, основатель IKEA Ингвар Кампрад плакал, выгоняя своего ближайшего сподвижника. Об этих коллизиях бывшим директором IKEA по России Леннартом Дальгреном написана книга «Как я покорял Россию, а она – меня». А им всего лишь следовало выучить теорему Пелевина из романа «Generation П» (она же основной экономический закон постсоциалистической формации), которая гласит: «При спецификации прав собственности по понятиям в условиях либеральной модели валовой национальный продукт (GNP) асимптотически приближается к общей сумме транзакционных издержек независимо от аллокации ресурсов и голимых базаров».

Иными словами, иностранным инвесторам и менеджерам следует понять, что целью экономической деятельности в России является не производство товаров и услуг и не получение прибыли в условиях рыночной конкуренции, а нерыночное присвоение общественных и частных ресурсов (чистоплюи называют его воровством), в ходе которого в качестве побочной деятельности производятся те самые товары. И тогда они бы увидели, что огромный автозавод может быть не сферическим рыночным агентом в вакууме, а гигантской кормушкой, главной целью которой является питание цепочек поставщиков, менеджеров, региональных и федеральных чиновников с аффилированными фирмами, родственниками и клиентелами, «друзьями и знакомыми кролика». С другой стороны, от завода кормится большой моногород – как от его социальных обязательств (пусть во многом фиктивных, но символически значимых), так и от его ресурсов: коллеги-социологи в Тольятти свидетельствуют, что «гаражная экономика» в городе, основанная на торговле запчастями, насчитывает тысячи сервисов и сама едва ли не больше, чем основное производство на заводе, где люди месяцами сидят в принудительных отпусках – так что цифры безработицы в 20 000 человек отчасти лукавят. Они же рассказывают, что поставщики приезжали на встречи с Андерссоном на «бентли» и, ухмыляясь, рассказывали, что денег на модернизацию производства нет.

В этом смысле «Автоваз» в первую очередь производит те самые пелевинские транзакционные издержки, пространственные, политические и социальные иерархии, традиционные механизмы перераспределения ресурсов, при которых убытки национализируются, а прибыль приватизируется. И лишь во вторую очередь он озабочен выпуском дешевых и конкурентных автомобилей:  зачем беспокоиться, если импортные пошлины, госдотации и национальные привычки еще долго будут поддерживать минимальный спрос и бюджет никогда не бросит в беде социально значимое производство и стратегический национальный продукт. Швед же посягнул на святое. Нет бы ему успокоиться, сработаться с людьми, зайти в схему, сесть на бюджет, получать откаты под 40% — давно бы уже себе обустроил под пенсию островок в Стокгольмском архипелаге с яхтой в 100 футов. Или в морях поюжнее, где нравы помягче, не задают лишних вопросов о происхождении капитала и яхты швартуют не носом к пирсу, а кормой.

Нет же, решил производить хорошие машины и рубить издержки. За что сам и пострадал.

И в завершение еще один советский анекдот. У армянского радио спрашивают: можно ли построить в СССР шведскую модель социализма? Можно, отвечает радио, только где взять столько шведов? Шведских менеджеров, а также шведских рабочих, поставщиков, полицейских и политиков на нашу необъятную страну действительно не напасешься.

Сергей Медведев @ Forves via Виктор Алексеев

Самый адский риск для России - деградация

Российские регионы накапливают бюджетные дисбалансы и продолжают всё глубже увязать в кризисе. Где нижняя точка этого пике - непонятно. Но ясно также, что к широким социальным выступлениям эта траектория падения вряд ли приведет, считает директор региональной программы Независимого института социальной политики Наталья Зубаревич.

Главный риск для России - в продолжении движения в сторону "понижательной адаптации населения", которая приводит к деградации в рамках существующей экономической модели. Такое мнение она высказала в ходе лекции "Депрессия в региональном измерении", прочитанной ею в четверг в Сахаровском центре.

Одним из организаторов мероприятия выступил Фонд Егора Гайдара.

По словам Натальи Зубаревич, кризис, который сейчас переживает России, начался еще в 2013 году, когда перестала работать "машинка" старого экономического роста. Модель, сформировавшаяся в 2000-х годах, остановилась.

Русская служба Би-би-си решила опубликовать конспект этой лекции, из которого становится понятнее, как различные регионы приспосабливаются к внутренним и внешним экономическим шокам.

Три измерения текущего кризиса

Что было раньше? У нас росли цены на нефть, в экономике становилось больше денег. Параллельно, мягко говоря, не улучшались институты, барьеров для развития бизнеса становилось больше. Но пока росла цена на нефть, эта система балансировалась. Как только цена на нефть встала, даже пусть при 110 долларах за баррель, - всё, экономика затормозилась.

Мы забуксовали в декабре 2013 года - уже тот год был нулевым по промышленности, доходы росли еле-еле. Все началось со стагнации, а в минус мы пошли уже тогда, когда добавились внешние факторы: Крым, санкции и антисанкции, которые больше всего сказались на росте инфляции.

Новый кризис - медленный, мы до сих пор не смогли найти новые драйверы роста. В общероссийском масштабе кризис разворачивается на трех уровнях. Во-первых, страдают региональные бюджеты: уже три года они разбалансированы и испытывают очень сильное долговое напряжение. Эта разбалансировка началась в декабре 2012 года, когда в первый раз регионам надо было отчитываться за увеличение зарплат бюджетникам (в соответствии с майскими указами Владимира Путина).

Во-вторых, мы наблюдаем инвестиционный кризис: происходит существенное сокращение прямых инвестиций.

В-третьих, кризис оказывает эффект на доходы и потребление. Наконец, в том, что касается промышленности, реального сектора, нынешний кризис не совсем то же самое, что раньше: мы привыкли что кризис - это завод встал, локаут [закрытие предприятия и массовое увольнение рабочих], забастовка. Нынешний кризис не такой - он более скрытый.

"Проверка на патриотизм"

Самое обидное, что этот кризис довольно сильно ударил по тем регионам, где были уже модернизированные отрасли - прежде всего, по нашему автопрому, особенно сборочному. Отрасли, где хороший менеджмент и на выходе неплохой продукт, - они легли.

Спад в автопроме составил 30%, но еще хуже ситуация с производством вагонов - минус 60%. Здесь грохнуло по всему производству вагонов. Злые языки говорят, мол, посмотрим теперь на "Уралвагонзавод" в Нижнем Тагиле. Известно, что танков там производится от силы 20%, а остальное - вагоны. Сейчас им там очень трудно: у них большая проверка на патриотизм. Следом за автопромом и вагонами идут полудепрессивные регионы: Кострома, Курган, Псков, Амурская область. Каждый кризис они проседают и потом едва ли "отжимаются".

Ну а кто этот кризис не особенно чувствует с точки зрения реальной экономики? Это три группы регионов: первая группа - современный, новый нефтегаз (Сахалин, Якутия, нефтянка Красноярского края, Ненецкий округ). Вторая группа - наш аграрный юг и регионы Центрального Черноземья. Третья группа - регионы военно-промышленного комплекса. Они растут быстрее всего: 7-11%.

Если сравнить уровни дотационности регионов в 2014 и 2015 годах, то они изменились не сильно. Однако в 2014 году федеральные трансферты в целом были больше. Кризис поджимает все-таки. Однако не стоит думать, что там, где дотационность выше, там и рисков больше. Например, мы видим, что высока доля трансфертов из федерального бюджета в консолидированном бюджете Чечни. Но вы уверены, что Чечне надо бояться? Я вот не очень уверена.

Регионы честные и регионы хитрые

Кто у нас у нас сейчас в плюсе? Это, например, Москва, Тюменская область. Ленинградская область ведет, на мой взгляд, цивилизованную бюджетную политику. При этом есть регионы, которые бедные, но при этом живут по средствам, стараясь не накапливать дефицитов. В 2015 году бедной и честной стала Владимирская область, она закончила год с профицитом. Там ответственная бюджетная политика.

В общей сложности долг регионов и муниципалитетов составляет 2,66 трлн рублей - около 3% ВВП. При этом есть регионы, которые блестяще умеют получать федеральные трансферты. В этом смысле одно из замечательных мест - республика Мордовия. У нее сейчас рекорд: долг составляет 165% собственных доходов. И ничего не боятся! А дефицит по этому году - 24%. То есть они израсходовали на 24% больше, чем заработали, и чувствуют себя хорошо.

Дают Мордовии бюджетный кредит, а она - хитрая такая - не пытается с его помощью заместить дорогие коммерческие кредиты, а продолжает тратить еще больше. В наших политических условиях и такое возможно. По этой картинке я читаю лоббистские возможности не только региональных властей, но и групп интересов, как-то связанных с региональными властями.

Подушки безопасности для рынка труда

Если посмотреть на динамику безработицы в российских регионах, то совсем небольшое, незначительное увеличение в 2015 году произошло, но оно не носило катастрофического характера. Почему? Нам же постоянно говорят: тут кого-то уволили, там кого-то сократили. Ответ прост. Увольнения в России сейчас идут крайне медленными дозами, потому что есть другие инструменты и факторы, влияющие на рынок труда.

Главный фактор - это неполная занятость. Это абсолютно легальная, разрешенная законом форма. Неполное рабочее время, простои, отпуск по соглашению сторон. Вы работаете часть времени - и получаете за это часть зарплаты. И это, кстати, норма для России. Мы всегда входили в кризисы через неполную занятость. Это наш главный способ смягчения кризисных рисков для всех, это консенсус.

Мы же привыкли думать, что являемся страной, где невозможен консенсус: два человека - три мнения. А в трудовых вопросах у нас консенсус. Хорошо всем: бизнесу - потому что им без разницы, увольнять или снижать зарплаты. Государству хорошо - потому что люди не уволены, протестов нет. Людям тоже относительно нормально - конечно, зарплата стала меньше, но зато ведь меня не уволили, степень неопределенности не выросла, а послезавтра все будет хорошо! Мы потерпим, мы подождем.

И вообще говоря, принимая во внимание нашу текущую демографию, нам дико повезло. Сейчас на рынок труда выходит поколение 1990-х годов. Оно на треть меньше предыдущего. А уходит самое многочисленное поколение - 1950-х годов. Если бы мы росли и развивались, то надо было бы лить крокодиловы слезы. А так - все в порядке.

Чтобы хоть как-то смягчить проблему выбытия населения трудоспособного возраста, нам потребуется иммиграция не меньше 600 тысяч человек в год (сейчас у нас больше 200 тысяч человек ежегодно). В таком сценарии к 2025 году у нас уменьшится число населения трудоспособного возраста на 8 миллионов. При плохом сценарии уменьшение составит 12 миллионов человек. Это официальные сценарии Росстата. Когда мы начнем отряхиваться и выходить [из кризиса], у нас будут большие проблемы. Кто у нас работать будет?

Наконец, когда мы говорим о том, что является подушкой безопасности для нашего рынка труда в кризис, надо еще вспомнить о таком своеобразном демпфере, как огромный неформальный сектор, где задействовано 20% населения трудоспособного возраста - это сейчас примерно 20 миллионов человек. Они официально могут где-то числиться и при этом делать статистику Росстату - ведь по методике МОТ (Международная организация труда), занятым человеком считается тот, который работает хотя бы два часа в неделю в течение последнего месяца.

На траектории понижательной стратегии

Что же этот кризис нам готовит? У нас будет медленный, вязкий кризис, без массовых увольнений. Будут дальше падать регионы с неконкурентной экономикой, промышленность будет вяло адаптироваться.

Впервые у нас происходит одновременное сжатие и в рыночных услугах, и в бюджетных. И еще год назад я думала, что именно поэтому кризис особенно больно ударит по жителям крупных городов, ведь здесь особенно большая доля экономики услуг. Но вы знаете, я ошиблась.

Я совершенно недооценила способность образованного, достаточно неплохо зарабатывающего населения больших городов к понижательным стратегиям выживания. Мы так готовы катиться с горки, даже с хорошим образованием! Если ты понимаешь, что выход out для тебя не возможен, ты начинаешь искать выход in - и он всегда сводится к понижательной стратегии.

Когда я приезжаю в некоторые страны, у меня тамошние журналисты спрашивают: у вас все падает, почему нет протестов? Ответ: по кочану! Потому что нет линейной связи между динамикой экономики и социокультурным восприятием людей. Потому что дело людей - адаптироваться к любым изменениям. Эти люди в адаптации выбирают либо индивидуальные, либо малогрупповые стратегии - выживать с помощью друзей и родственников.

А бодаться с этим государством - себе дороже. Риски коллективного действия в России чудовищны, результат совершенно не гарантирован, а возможностей выйти из ситуации через индивидуальные стратегии есть всегда. Наш опыт жизни этому нас научил.

И вот сейчас вся страна тихо-мирно движется в режиме понижательной адаптации. А как вы понимаете, это приводит к деградации. И для меня сейчас это самый адский риск - деградация.

Наталья Зубаревич @ BBC via Facebook

Россия. Всё проёбано...

- В 2008 году "Газпром" стоил 365 млрд $, и его глава под покровительственную улыбку президента пообещал россиянам довести стоимость компании до 1 триллиона через шесть лет. Прошло восемь. В результате сейчас "Газпром" стоит... 41 млрд $. Для сравнения: компания Apple стоит 619 млрд $.

- При этом "Газпром" составляет 22% нашего ВВП, то есть таких компаний у нас по пальцам можно пересчитать. А вот Apple занимает в ВВП США ничтожную долю в 3,2%.

- В 2013 году "Роснефть" купила ТНК-ВР за 55 млрд $. И сейчас поглотившая ВР "Роснефть" стоит... 39 млрд $. Блистательный успех путинских дружков-менеджеров!

- Путин грезил об "удвоении ВВП". Не вышло.

- Путин возмечтал сделать Россию "энергетической сверхдержавой". Результат вышел прямо противоположным от намеченного - если в 1990 году Россия на мировом рынке имела 16% в продаже нефти и 29,7% в продажах газа, то сейчас ее доля составляет 12,6% и 16,7% соответственно.

- По объему экспорта огромная Россия отстает от крохотной Словакии.

- Путиноиды грезили стать транспортным мостом между Европой и Азией. В результате "...объем транзитных перевозок по Транссибу сейчас 7 млн тонн в год, а через Суэцкий канал в прошлом году прошло 823 млн тонн грузов. В стране не построено ни одного нового морского порта (в Китае за то же время — более 15 портов), а все порты России обрабатывают на 20–25% меньше грузов, чем порт Шанхая."
Еще хуже с Северным морским путём, если при Ельцине по нему провозили 460 тыс тонн грузов в год, то в 2015 году - 39 тыс тонн. Неплохой результат, Вова! 
А где обещанный автомобильно-железнодорожный "шелковый путь" через Россию? Его нет. Вместо него запущен путь из Китая в Европу в обход России - через Азербайджан, Грузию и пр.

- Автомобильных дорог сейчас строится в 4 раза меньше, чем при позднем Ельцине.

- "Россия — единственная в мире страна, где высокоскоростные поезда умудрились поставить на построенную еще в 1970-е годы железнодорожную колею, в то время как нормальные новые ветки для них остаются «в проекте».

- "...в стране не появилось ни одного нового аэропорта, в то время как для обслуживания пассажиров, следующих из Европы в Азию, в Дубае построен крупнейший авиационный узел мира, через который в 2015 году прошло 75 млн человек." "Турецкие авиалинии", наряду с Emirates, Etihad, Qatar, на деле создали европейско-азиатский мост, о котором путиноиды только пиздели.

- Вся Россия (ее фондовый рынок) сейчас стоит 276 млрд $, то есть на 15% дешевле, чем Facebook.

- "...возникает странное ощущение тупиковости: в эпоху, когда 61% всего мирового производства товаров и услуг сосредоточен в регионах, отстоящих от океанского побережья менее чем на 100 миль, а облик XXI века будут задавать Трансатлантическое и Транстихоокенское торговые партнерства, Россия сумела собрать вокруг себя только те страны СНГ, которые вообще не имеют выхода к океану."

Цифры и факты отсюда

a_nikonov @ LiveJournal via Mikhail Golub

Мечты не сбываются

России как независимому государству уже четверть века. Это большой срок, в который зачастую умещались драматические исторические события. В этот отрезок времени вписались вся Французская революция и эпоха Наполеона, за такой же срок Европа закончила Первую мировую войну и начала Вторую, Китай превратился из глобального захолустья в крупнейшего в мире экспортера, а Apple и Microsoft — из маленьких групп энтузиастов в самые дорогие корпорации мира.

Россия же, хотя и изменилась довольно сильно, все же остается в целом той же страной, какой мы знали ее четверть века назад. Что мы хотели свершить за эти годы и что у нас не получилось? Этот вопрос редакции показался мне очень интересным, и я попытаюсь ответить на него по нескольким направлениям.

Прежде всего, следует отметить, что у России не получилось реализовать ни одну из экономических «мечт», к которым она стремилась.

В 1990-е годы в качестве цели провозглашалось формирование «нормальной» рыночной и конкурентной экономики (в 2005-м американский профессор А. Шлейфер даже издал книгу «А Normal Country: Russia After Communism»). Сегодня, когда монополии плодятся каждый день, а основными экономическими ньюсмейкерами выступают представители силовых структур, о «нормальности» никто уже не вспоминает.

В 2003 году президент Путин объявил следующий экономический лозунг — знаменитое «удвоение ВВП» к 2013 году. Пик был отмечен лишь в 2014-м, и то на уровне не 200%, а 163% от уровня 2003-го. В 2006 году он же провозгласил лозунг «энергетической сверхдержавы», но и эта цель вспоминается сегодня с улыбкой: если в 1990 году РСФСР обеспечивала 16,2% мировой добычи нефти и 29,7% — газа, то в результате беспримерных усилий последних лет сейчас ее доля составляет соответственно 12,6 и 16,7%.

В 2008-м, как мы помним, была объявлена модернизация и переход к высокотехнологичной экономике; сейчас, когда Россия полностью зависит от импорта не только компьютеров и оргтехники, но даже расходных материалов к ним, а в городах не хватает вакцин от гриппа, о модернизации (а также лидерстве в производстве софта и фармацевтических товаров как ее части) давно забыто. Что характерно, с тех пор амбициозных экономических целей больше не выдвигалось (власть стала если не более умелой и опытной, то хотя бы более адекватной).

Провалив все намеченное, мы логично впали в хозяйственную стагнацию, которая может затянуться на годы.

С более частными задачами получалось ненамного лучше. В большинстве быстроразвивающихся стран движителем экономического роста является промышленность — сначала менее, а потом более высокотехнологичная. Россия оказалась единственной страной, «выпавшей» из этого тренда. За годы в стране не построено почти ни одного нового предприятия (за исключением разве что автомобильных заводов иностранных компаний).

Мы производим сейчас меньше промышленной продукции, чем во времена РСФСР, по отдельным позициям в 2,5–200 (!) раз.

Отрасли промышленности, определяющие облик современной экономики (разработка и производство компьютеров и оргтехники, средств связи и коммуникации, лекарств и медицинского оборудования и даже конкурентоспособное машиностроение), у нас почти полностью отсутствуют — страна не производит даже собственного инсулина, лишь разливая привозной на заводе в Орловской области. В результате Россия не только не преодолела зависимость от нефти и газа, но и углубила ее: энергоресурсы, составлявшие 26,2% экспорта в 1989 году, расширили долю до 39,7% в 1999-м и 69,5% — в 2014 году.

Рассуждая о «возрождении суверенитета» и «вставании с колен», Россия во многом загнала себя в угол, перестав быть крупной промышленной державой. По объему экспорта конечной индустриальной продукции мы в 2015 году серьезно отстали от… Словакии. Структура нашей экономики, отраслевая и региональная, не оставляет сомнений: Россия — страна третьего мира, зависящая от экспорта ресурсов и развивающая только столичный регион.

Еще одним «большим проектом» долгое время считалось развитие инфраструктуры и использование транзитного потенциала страны. Кто у нас не слышал про планы стать мостом между Европой и Азией? На деле мы видим иное: объем транзитных перевозок по Транссибу сейчас не превышает 7 млн тонн в год, тогда как через Суэцкий канал в прошлом году прошло 823 млн тонн грузов. В стране не построено ни одного нового морского порта (в Китае за то же время — более 15 портов), а все порты России обрабатывают на 20–25% меньше грузов, чем порт Шанхая.

Проект Северного морского пути также, по сути, забыт: в 2015 году проводки транзитных грузов по нему составили 39 тыс. тонн против 460 тыс. тонн в 1999-м, что меньше транзита через Суэц в 21 тыс. (!) раз. Обещанный железнодорожно-автомобильный «Шелковый путь» через Россию и Казахстан из Китая в Европу буксует: дороги для него обещают построить «после 2020 года», и потому поезда сейчас пробираются через Актау, Баку и Тбилиси, а автомобильных дорог в 2014–2015 годах строилось по 1,2 тыс. км в год — в четыре раза меньше, чем в 2000 году.

Россия — единственная в мире страна, где высокоскоростные поезда умудрились поставить на построенную еще в 1970-е годы железнодорожную колею, в то время как нормальные новые ветки для них остаются «в проекте».

Уникальные возможности создания авиационных хабов не использованы: в стране не появилось ни одного нового аэропорта, в то время как для обслуживания пассажиров, следующих из Европы в Азию, в Дубае построен крупнейший авиационный узел мира, через который в 2015 году прошло 75 млн человек. Emirates, Etihad, Qatar, Turkish — лишь некоторые авиакомпании, на деле создавшие тот европейско-азиатский мост, о котором мы болтали.

В середине 2000-х в российской элите «блеснула» еще одна идея: Россия должна стать самой если не богатой, то «роскошной» страной. «Роскошь как национальная идея России» — называлась в то время одна из секций давно почившего Российского экономического форума в Лондоне. Процесс шел неплохо:

к 2008 году Москва стала одним из глобальных городов миллиардеров, а Россия заняла по их числу второе место в мире.

Капитализация отечественных компаний достигла 145% ВВП страны, причем один «Газпром» оценивался в 22% ВВП (в США сегодня Apple тянет только на 3,2%). В 2008 году руководитель «Газпрома» (недавно переназначенный на этот пост до 2021 года) пообещал довести капитализацию своей компании с тогдашних $365 млрд до $1 трлн через семь-восемь лет (сегодня она составляет… $41 млрд). Пузырь, который надували всей страной, лопнул: «Роснефть», веря в него, в 2013 году купила ТНК-ВР за $55 млрд, хотя сейчас вся консолидированная компания стоит менее $40 млрд.

Сейчас весь российский фондовый рынок оценивается в $276 млрд — если бы он был одной компанией, она заняла бы 12-е место среди крупнейших мировых корпораций (будучи процентов на пятнадцать дешевле Facebook). Нуворишество закончилось, даже не успев по-настоящему начаться.

Москве, похоже, предстоит в обозримом будущем превратиться в крупнейшую свалку самых дорогих в мире автомобилей и в музей неиспользуемых и недостроенных вычурных офисов и бутиков.

Однако мы мечтали не только об экономических достижениях. Одной из важнейших целей Кремля всегда заявлялась реинтеграция постсоветского пространства. За постсоветское время России, однако, удалось создать относительно развитый союз только с Белоруссией, тогда как все прочие проекты как минимум не оправдали ожиданий.

Таможенный союз и ЕАЭС сейчас объединяет, кроме России, лишь четыре страны — Казахстан, Белоруссию, Киргизию и Армению, в то время как между 1994 и 2013 годами в «умирающий» и «деградирующий» Европейский союз было принято… 16 новых членов. О том, что там были введены Шенгенская зона (1995 год) и единая валюта (1999 год), я и не вспоминаю.

При этом «тяжелая борьба» за реинтеграцию привела к самому драматичному на постсоветском пространстве конфликту между Россией и Украиной, который фактически лишил Евразийский союз шанса на обретение европейской составляющей, делая его преимущественно обращенным в Азию.

Сегодня, как ни относись к этому проекту, возникает странное ощущение тупиковости: в эпоху, когда 61% всего мирового производства товаров и услуг сосредоточен в регионах, отстоящих от океанского побережья менее чем на 100 миль, а облик XXI века будут задавать Трансатлантическое и Транстихоокенское торговые партнерства, Россия сумела собрать вокруг себя только те страны СНГ, которые вообще не имеют выхода к океану.

Наконец, подъем страны немыслим без реального национального возрождения — и, я бы сказал, наши власти сделали все для того, чтобы не дать ему состояться. Еще в 1990-е мы позволили ныне «реинтегрируемым» странам выдавить (порой жестоко) русских и русскоязычных с их территории (в Казахстане доля наших соотечественников в общем населении сократилась с 1989 по 2010 год с 44,4 до 26,2%, в Киргизии — с 24,3 до 6,9%, в Таджикистане — с 8,5 до 1,1%).

Мы, по сути, провалили принятую в 2006 году программу возвращения соотечественников, показав, что даже на пике своего благополучия Россия не готова была предложить им ничего сопоставимого с тем, что обещали своим репатриантам Германия или Израиль.

Но самым жестоким ударом по «русскому миру» стала дискриминация людей с двойным гражданством и даже с видом на жительство за рубежом. Вместо того, чтобы просто раздать российские паспорта всем, кто имеет российские корни (в Италии получение гражданства теми, у кого в роду имелись итальянцы начиная с XVII века, происходит почти автоматически), не заботясь об их иных паспортах, мы, похоже, считаем всех «иностранцев» потенциальными предателями.

Но страна, которая явно не верит в то, что именно ее паспорт для человека является главной идентичностью, — по определению неуверенное в себе государство. Весь мир идет в другом направлении: с 1999 года в США отменены все запреты на занятие постов в правительственных структурах для американских граждан, имеющих также и иностранный паспорт, а в ЕС гражданин любой из стран союза имеет право занимать любые должности в другой.

Шварценеггер дважды избирался на пост губернатора самого крупного американского штата — Калифорнии, будучи гражданином Австрии, но нам нужны только «исключительно свои», «чистые» россияне.

А в еще большей мере — не люди, а территории, на которых они живут (как показывают примеры Крыма или Восточной Украины). В этом — причина неудачи в консолидации творческих сил нашего народа.

Будучи ограниченным объемом статьи, я не могу описать всего того, что у нас не получилось: не удалось создать нормальные правоохранительную систему и суд, победить коррупцию, сделать рубль конвертируемой валютой, заложить основы устойчивого развития российских регионов, радикально повысить качество образования и здравоохранения (я перечисляю тут лишь те задачи, которые в разные годы президент Путин ставил в посланиях Федеральному собранию).

В то же время России, похоже, удалось главное: ей удалось воспитать новых людей — экономически мотивированных, предельно индивидуалистичных, нацеленных на личный успех, а не готовых жертвовать собой ради власти. Эти люди в будущем изменят страну и сделают ее по-настоящему нормальной и потому успешной. Но это займет следующие четверть века нашей истории…

Владислав Иноземцев @ Gazeta.ru via Ехидные Новости

От вымысла к реальности: «Брат-2» и «Бумер»

В начале 2000-х экономист и социолог Вадим Волков, который в 1990-е изучал устройство российской преступности, исследовал главных героев массового кино.

«Неприкосновенный запас». 2004. Декабрь.

В любой великой культуре популярными жанрами и сюжетами фильмов становятся те, которые иллюстрируют миф о первоистоках нации или государственности, воссоздают и еще раз проигрывают драму формирования нового общества. В США таким жанром является вестерн (создание зачатков американской государственности на Диком Западе) и гангстерский боевик (рассказ о формировании нового многоэтничного городского общества). До недавних пор советским аналогом были фильмы (в том числе боевики) о Гражданской войне и последующей борьбе с бандитизмом («Белое солнце пустыни», «Шестой» и так далее). В последние годы в поточное производство был запущен новый жанр – фильм про российских бандитов.

Новая власть и новая экономика рождались через многочисленные «стрелки», «терки», «кидки», «разводки», «разборки» и «заказы». И вот теперь, когда бандит практически исчез, уйдя в могилу, в бизнес или в региональные администрации, культуриндустрия заработала на полную мощность, возвращая бандита в нашу жизнь, но уже в другом, мифологизированном виде, препарированном по законам кино- или телесериала. Как в свое время карьеры многих крупных бизнесменов стартовали в криминальной среде, так и нынешние восходящие звезды кино раскручиваются на бандитской теме. Едва ли найдется известный актер старой или новой формации, который не сыграл бы авторитетного бандита, вора, киллера или, на худой конец, мента.

Фильм «Бумер» – в стороне от современного бандитского кино и на несколько порядков выше. Он предельно соответствует реальности повседневной бандитской жизни и противостоит поп-культурной мифологизации и эксплуатации бандитской темы.

Фильм почти безупречно, без излишеств и вымысла выдержан «по понятиям», по специфике речи и поведения бандитской среды. В центре фильма – московская бригада, работающая с неким Сухарем, четыре человека: Кот, Рама, Кила и Ошпаренный. Вся история начинается с рядового эпизода: за что-то необходимо наказать коммерсанта из Латвии, а конкретно – сжечь его машину, «БМВ» 7-й серии, «бумер». Но по ходу исполнения принимается другое решение: не сжечь, а угнать и присвоить. Здесь в фильме небольшая неточность: бандиты сами машины не угоняют, а заказывают угонщикам. Тем не менее аргумент Рамы – «мы его и так накажем, если я „бумер“ под себя перебью» – принимается, угон удается. Заметим, что идея рождается с ходу, как и все другие действия героев фильма. Горизонт планирования, замысел здесь практически отсутствуют. <...>

В конце фильма Димон Ошпаренный, обычно самый агрессивный из четырех, промедлил, струсил и предал своих, уехав в одиночку на «бумере» с места перестрелки. Оставив машину в лесу, он выходит на остановку и садится в автобус. «По понятиям», бандит не может ездить в общественном транспорте, это несовместимо с его статусом. По сути, этот, последний эпизод фильма – социальная смерть «пацана». Димон окончательно дисквалифицирован как бандит. В итоге «по понятиям» получается, что фильм «Бумер» – о том, как один из четырех бандитов оказался не пацаном, выжил как человек, но расстался с титулом пацана. А правильные пацаны, которые из-за него попали под замес, погибли ни за что.

Герои фильма принципиально не держат «длинный» план действия, не просчитывают последствия. Они источают энергетику, спонтанность, совершают моментальные переключения. Все действия – реакции на случайные, ими же созданные ситуации. Между идеей и реализацией проходит минимум времени: по сути, герои не думают, они действуют (кроме Кота, у которого на лице иногда появляется задумчивость, – но на то он и бригадир, «мозг»). Это тип, которому чужды рациональность, выстраивание сложных рассчитанных цепочек действий, ведущих к достижению целей. Да и целей как таковых у героев тоже нет: есть лишь потребность решить внезапно возникшую проблему. Но, решая одну проблему, они создают две, и так далее…

Между тем к 2000 году – примерное время действия фильма – общество и бизнес сильно изменились. Бандиты возникли в российской рыночной экономике как силовые предприниматели, которые продавали бизнесменам охранные («крышные») услуги (охрану, возврат долгов, гарантии выполнения контрактов, конкурентные преимущества), которые они производили за счет использования насилия и угроз. Поэтому агрессивность, готовность к насилию, когда они умело управлялись и встраивались в организованную группировку или охранное предприятие, были востребованы в деловой среде и приносили высокий доход. Бандиты были незаменимы в период активного перераспределения ресурсов и дележа собственности. Но к концу 1990-х формируются более устойчивые рынки, деловые сети, долгосрочные бизнес-проекты, требующие инвестиций и предсказуемости. Начинает укрепляться государство, на место бандитов активно претендуют те, кого теперь называют «оборотнями в погонах».

Место «понятий», по которым решаются имущественные споры, постепенно занимают хозяйственное право и Уголовный кодекс. Налоговая инспекция все жестче конкурирует с бандитами за дань с бизнеса, который тоже научился считать деньги. Параллельно наиболее умные и хозяйственно ориентированные бандиты чувствуют происходящие изменения и инвестируют в легальный бизнес, становясь крупными коммерсантами. В обществе происходит очередная волна социального отбора: его проходят бандиты, способные к менее насильственной, более экономически ориентированной и рациональной деятельности. Их карьеры, получившие новое продолжение, теперь связаны с легальным бизнесом, а не с насилием.

«Бумер» – про бандитов, которые не проходят социальный отбор и поэтому обречены. Их спонтанность, агрессия, неспособность к рассчитанным действиям – все то, что было преимуществом во времена дикого капитализма, – теперь вовлекают их в постоянный конфликт. Их неадекватность и обреченность переданы в фильме тем, что каждое их действие только ухудшает их положение. Бандитов оставила удача; обстоятельства работают против них. Уехав из Москвы, они в нее больше не возвращаются.

«Брат-2» – красивый вымысел, дающий массовому сознанию обманчивое ощущение господства над действительностью. В этом фильме люди делают обстоятельства, у них есть замысел, сверхидея, моральное оправдание любым поступкам.

Герои – тоже, по существу, бандиты – едут в Америку наказывать зло, меткой и обильной стрельбой доказывая торжество российских ценностей («правды») над американскими («деньгами»). При этом у самих героев достаточно денег и на них работает полмира в виде случайных помощников и удачного стечения обстоятельств, приводящих их (с солидной прибылью) обратно в Москву бизнес-классом. Жизнь продолжается.

«Бумер» пугающе подчеркивает свойства реальности в отличие от вымысла. Траектория «бумера»-БМВ, несущего своих пассажиров по замерзающей российской глубинке, случайна; обстоятельства не подчиняются героям. Бандиты без денег, голодные, постепенно теряющие лоск столичного мегаполиса. Их отлично выверенные диалоги полны живого юмора, но они не произносят ни одной театральной, многозначительной фразы или афоризма, которыми так пестрит «Брат-2». Выстрелов тоже предельно мало (едва ли две обоймы) – только по необходимости, и все даются с заметным усилием. Стреляют герои «Бумера» в безвыходных ситуациях, но в них они находятся хронически, уже не по обстоятельствам, а по жизни.

Если в «Брате-2» – откровенная романтизация насилия через патриотизм и служение добру, понимаемому по-русски, то в «Бумере» с каждым действием героев множится зло. Это откровенно и прямо (если не прямолинейно) показано в фильме побочными сюжетами об искалеченных людях. У зрителя нет моральной опоры, а есть только симпатия к бессмысленно погибшим пацанам (сравнить бы потери в разборках с потерями в Чечне). Хотя в фильме практически отсутствует разделение на плохих и хороших, а энергетика главных героев отзывается зрительской симпатией, его заслуга как раз в том, что он содержит четкое моральное послание: эта дорога никуда не ведет. Единственный положительный символический эпизод в фильме можно истолковать так: в умирающую русскую деревню роняется семя «пассионарного воина» и где-то жизнь все же продолжается. Женщина сразу поняла, как спасти Россию: рожать, а не «мочить» американцев, как в «Брате-2». «Бумер-2» будет про семейные ценности.

Вадим Волков via Misha Kozyrev

Может ли человек нарушать законы своей страны?

Вот несколько примеров.

Первый из них — на фотографии. Это памятник дезертиру, сбежавшему из немецкой армии во время Второй мировой войны. Пятнадцать тысяч человек заплатили жизнью за то, что не хотели служить в вермахте. Точно так же, как в России стоят памятники неизвестному солдату, в Германии — памятники неизвестному дезертиру. Все эти люди, естественно, нарушали немецкие законы своего времени. Имели ли они право поступить так, как поступили? Большинство людей скажут, что да. Массовый отказ служить в армии — это один из самых распространенных случаев гражданского неповиновения.

Вот второй пример: люди отправляются солдатами на незаконную войну, а затем возвращаются к публичной мирной жизни без всяких для себя последствий. Формально граждане России, воюющие на Донбассе и получающие за это зарплату, — наемники (статья 359 УК), потому что наша страна — стоит ли об этом напоминать — там не воюет. Поступают ли они плохо? Надо ли их судить? Вероятно, в нашей стране есть множество людей, которые на оба вопроса ответят отрицательно.

Пример номер три. Молодой активист отправляется в заключение на три с половиной года — за то, что несколько раз поучаствовал в акциях протеста. Закон, который позволил приговорить его к сроку, был принят буквально год назад специально для того (повторяют независимые эксперты и наблюдатели), чтобы уничтожить в России свободу собраний. Парламент, голосовавший за этот закон, был избран с многочисленными скандалами и нарушениями. Надо ли было отправлять человека в тюрьму?

Наконец, последний пример: московский предприниматель занимается покупкой и продажей валюты в 1986 году. Уголовный кодекс РСФСР считает это занятие криминальным, но в новой России это будет самый обычный бизнес.

Большинство людей вокруг нас оправдают, скорее всего, немецкого дезертира и, хочется верить, валютного спекулянта. Кто-то оправдает донбасских ополченцев, а кто-то — политического заключенного, но это, вероятнее всего, будут разные люди. И дело тут не в корысти, а в том, что у каждого свое представление о том, что хорошо, а что плохо.

Знаменитый правовед и философ Рональд Дворкин заметил: практически любой человек готов согласиться, что некоторые законы можно нарушать. Что вызывает яростные споры — так это какие законы заслуживают неисполнения. Но нельзя сказать, что в этих спорах правы все. Некоторые законы нарушать можно, а некоторые нельзя в независимости от того, накажут за это или нет.

Право и закон

Исторически существуют два взгляда на власть закона. Один из них состоит в том, что человек обладает естественными правами, которые у него нельзя отнять никаким образом, даже по закону. Мы вправе распоряжаться своим телом, своим трудом и имуществом, говорить и думать, что нам кажется правильным. Если закон нарушает какие-то из этих прав, он автоматически не может иметь юридической силы, и пренебрегать им — не только право, но и обязанность каждого из нас. Если закон велит убивать велосипедистов, то выполнять его преступно.

Другая точка зрения, очень распространенная в России, гласит, что «закон есть закон» («закон суров, но это закон»), а права существуют только потому, что записаны в законе. Эту точку зрения, которую называют теорией позитивного права, когда-то защищал философ Иеремия Бентам. В результате XX века эта позиция вышла из моды, сейчас практически не осталось правоведов и философов, которые всерьез ее придерживаются.

Оказалось, что «позитивисты» — люди, которые ставили писаные законы выше естественных прав, становятся совершенно беззащитными, когда политическую власть забирают преступники. Они продолжают выполнять законы, которые с каждым годом становятся все безумнее и безумнее — до тех пор, пока сами не попадают на скамью подсудимых. В конце 1940-х в Германии проходили отдельные «малые нюрнбергские процессы», на которых судили юристов — немецких судей.

Никто уже не спорит о том, что человек не должен соблюдать бесчеловечные законы, а также любые законы нелегитимного политического режима (например, диктатуры). Если законодательная власть в стране узурпирована, значит, соблюдать их или не соблюдать — это личный моральный выбор каждого человека. Убивать и воровать все еще плохо, а импортировать санкционные товары или распространять запрещенные к публикации материалы — уже нет.

Гражданское неповиновение

Американский писатель Генри Торо считал, что нельзя платить налоги государству, которое, во-первых, не запрещает рабовладение, а во-вторых, ведет несправедливые войны. Он много думал о том, можно ли нарушать законы, и написал целое эссе — «О гражданском неповиновении». В нем он сформулировал и главную проблему, которая касается несоблюдения законов:

«Несправедливые законы существуют. Должны ли мы смириться с ними; попытаться их изменить, соблюдая до тех пор, пока не изменим; или нарушить их сразу? В государствах вроде нашего люди думают обыкновенно, что лучше подождать, пока они не убедят большинство изменить закон. Сопротивление, считают они, – это лекарство, которое хуже болезни».

Сам Торо решил «нарушить их сразу». Он считал рабовладение совершенно непростительным государственным преступлением и отказался платить налоги своему штату. Но для большинства жителей цивилизованных стран эта проблема вполне реальна. На одной чаше весов не самый лучший закон, а на другой — реальная опасность, что законы просто потеряют уважение в обществе. Никому не хотелось бы жить в обществе, где закон свят, но тем более никому не хотелось бы жить в обществе, где закон соблюдается по личному усмотрению каждого. Поэтому гражданское неповиновение стало признанным методом борьбы против самых явных и вопиющих несправедливостей — войн, сегрегации и массовых нарушений прав меньшинств, когда нельзя сдержать возмущения.

Многие дурные законы невозможно «нарушить». Как, например, белый человек может нарушить закон, запрещающий неграм пользоваться поездами? Тем более не прибегая к насильственным методам. Поэтому гражданское неповиновение требует нарушения какого-нибудь другого закона — скажем, неуплаты налогов. Таким образом, существует сложившаяся практика нарушения «случайных» законов, к которым у нарушителя нет претензий, оправданная политическими соображениями. Ненасильственное гражданское неповиновение в любом случае лучше попытки революции.

Как правильно нарушать закон?

Если законодательная власть в стране узурпирована и нелегитимна, то законы становятся ничем не лучше собственных моральных ограничений: соблюдать надо те, которые велит соблюдать совесть. Если политическая система свободна, но конкретный закон откровенно бесчеловечен (а такое тоже случается), его можно не соблюдать. Как писал Генри Торо, тот, кто прав, уже формирует «большинство из одного человека»: рабовладение незаконно независимо от того, сколько людей готовы за него проголосовать.

Что касается гражданского неповиновения, то основные его признаки лучше всего сформулировал влиятельный левый философ Джон Роулз. Нарушать закон с политическими целями можно в том случае, если творится явная несправедливость, нарушение закона происходит публично, ненасильственно и без угрозы применения насилия, нарушитель готов понести заслуженное наказание, в целом уважает верховенство права в своей стране и не стремится изменить все законы, а только отдельные, особо несправедливые.

Вопрос о том, можно ли нарушать законы своей страны, давно уже решен. На него ответят утвердительно большинство жителей России или Америки, практически любой правовед и философ — левый или правый. Для либертарианца актуальней другой вопрос: когда у человека появляется обязанность нарушить закон?

ANDREY BABITSKY@ TheQuestion