План «Крепостные»

Как устроена современная сословная Россия: Владислав Иноземцев объясняет в 10 тезисах

Термин «новое Средневековье» (the New Middle Ages) стал довольно распространенным и используется для обозначения (в основном гротескного или, правильнее сказать, алармистского) социальных или геополитических трендов конца ХХ и начала XXI века. Я не буду сейчас касаться того, насколько обоснованно применение этого понятия к западным обществам, однако, на мой взгляд, происходящее сегодня в России очень напоминает возвращение в прошлое, причем во многих аспектах.

Обычно, говоря о «новом феодализме» в России, политологи обращают внимание на два обстоятельства: на формирование наследственной правящей элиты (безотносительно от того, происходит ли «встраивание» детей элиты в систему государственного управления или окологосударственные коммерческие структуры) и на появление «новой аристократии» (или «нового дворянства») в лице касты силовиков. По сути, происходящее в этих сферах действительно можно охарактеризовать как становление новой элиты, принадлежность к которой определяется (или в ближайшем будущем станет определяться) происхождением человека и его родственными связями, — своего рода аналог noblesse de robe (дворянства мантии) и noblesse d’epeé (дворянства меча) в эпоху французского l’Ancien régime. Я добавил бы сюда и аналог «второго сословия» — стремительно расплодившееся в последние годы сообщество клириков. Сегодня численность правящего «дворянства» и попов (порядка 200–250 тыс. чиновников и силовиков среднего и высокого рангов и около 120 тыс. служителей культа) практически идентична численности дворянства и духовенства во Франции накануне революции 1789 г.˟˟).

Право «нового дворянства» управлять страной обосновывается интересами государства, необходимостью защиты общества от внешней угрозы и традиционной структурой социума, якобы слишком особенного, чтобы принять любые иные порядки. Все эти аргументы поразительно совпадают с фундаментальной логикой феодализма, описанной еще Марком Блоком˟˟˟ . Отличие новой российской элиты от советской номенклатуры, задокументированной Михаилом Восленским˟˟˟˟ состоит, на мой взгляд, в средневековой взаимообусловленности власти и богатства: в СССР первая не конвертировалась во второе столь непринужденно, как в России XXI или в Европе XIV века, а компетенции человека не стоили так мало по сравнению с его формальной должностью. Поэтому обозначение России как общества, успешно строящего «новый феодализм», в принципе справедливо (я сам писал об этом еще десять лет назад, критикуя мнение многих западных авторов, считавших, что наша страна изменится по мере того, как поколение советских спецслужбистов заменится теми, кто получал свои MBA в западных вузах и прекрасно знаком с современной цивилизацией˟˟˟˟˟, однако мне кажется, что для более объемной картины стоит обратить внимание на целый ряд весьма важных деталей.

1.

В основе «нового российского средневековья» лежит экономика рентного типа, без которой нынешняя система была бы невозможна. В течение первых двух сроков Путина и президентства Медведева дополнительные (по сравнению с 1999 годом) доходы, обеспеченные ростом стоимости нефти, увеличились в среднем с $33,5 млрд в год в 2001–2004 гг. до $394 млрд в год в 2011–2013 гг., и это закрепило основы нового режима. Феодализм всегда возникал там, где монарх (а несменяемость руководителя страны более не вызывает сомнений) имел возможность жаловать слуг деньгами, собственностью и монополиями, что сегодня и обеспечивается именно рентным характером экономики, пусть даже представлявшая в Средние века основную ценность пригодная для сельского хозяйства земля сменилась месторождениями полезных ископаемых, газопроводами и участками под городскую застройку. В путинской России мы видим восстановление средневековых хозяйственных практик во многих формах, вплоть до практически неизвестной обществам Нового времени системы откупа налогов (которым в чистом виде является, например, система «Платон», «отписанная» Кремлем очередному сановному сынку, равно как и многие программы сертификации).

2.

Вполне средневековый подход российской власти к богатству подчеркивается ее зацикленностью на трех факторах: сырье (более 80% всех переговоров, которые вел В. Путин с зарубежными партнерами в 2000–2012 гг., касались газа и нефти); численности населения (начиная с 2006 г. демография стала одним из главных «коньков» режима — и акцент делается именно на умножении числа подданных через повышение рождаемости или стимулирование иммиграции, а не на их человеческий потенциал и креативные возможности [отток самых квалифицированных кадров не вызывает видимого беспокойства у властей]) и размере территории (аннексия Крыма показала, что стремление закрепиться в проблемных районах постсоветских государств было системным фактором, а никакой не случайностью). Все эти моменты указывают на то, что богатство и сила страны воспринимаются обитателями Кремля так, как если бы им были совершенно незнакомы экономические работы даже последней трети XVIII века.

3.

Важным элементом средневекового сознания становится восстановление первостепенного значения понятия «государства», причем не в значении stato или l’État — как некоего определенного порядка, а именно как структуры абсолютного доминирования (многие исследователи неслучайно выводят этимологию русского слова «государство» из слова «Господь»˟˟˟˟˟˟ . Этот момент кажется мне крайне важным, так как именно в начале Нового времени в Европе стало более распространенным понятие нации как гражданской или исторической общности, к которой политики с тех пор и апеллировали на протяжении нескольких столетий, но в России путинское «государство» отражает как раз неспособность и нежелание строить гражданское (да и любое другое структурированное) общество, указывая на стремление к сохранению (если даже не восстановлению) имперских традиций и практик (что видно, например, на последовательном уничтожении российского федерализма, в ходе которого, если говорить без обиняков, нынешний режим и обрел свой нынешний облик˟˟˟˟˟˟˟).

4.

Я хочу обратить особое внимание на то, что речь идет о постулировании заведомо разной ценности человеческой жизни. Если обратиться к практике современных стран, окажется, например, что общество щедро вознаграждает тех, кто рискует ради него жизнью, но при этом оценивает саму эту жизнь весьма умеренно. Зарплата младшего офицера в армии США составляет $50–62 тыс. в год, или треть от зарплаты члена Палаты представителей Конгресса, однако в случае его гибели семья получает компенсацию в $300–350 тыс., в то время как в случае смерти гражданского лица вследствие несчастного случая, террористического акта, неправомочных действий властей или даже врачебной ошибки компенсации превышают указанные суммы в десятки и даже сотни раз (средние выплаты родственникам жертв теракта 11 сентября 2001 г. составили $2,1 млн, родителям студентов, убитых рухнувшим мостом в Университете Флориды, — $15 млн, компенсация за непредумышленное умерщвление Дж. Флойда достигла $27 млн, а максимальная выплата за врачебную ошибку, повлекшую кончину пациента, составляет в США $ 74,5 млн). В России ситуация выглядит противоположной: жертвы несчастных случаев получают в виде компенсации смешные суммы — от 100 тыс. рублей на одного погибшего при затоплении прогулочной лодки на озере Максимка в Челябинской области до 1–2 млн в большинстве других случаев; в то же время в случае гибели «новых дворян» ситуация меняется. Даже в ординарном случае, когда фээсбэшник сбил инспектора ГИБДД на Новом Арбате, семья последнего получила 2 млн рублей от МВД, 4 млн от ФСБ и новую квартиру в Москве стоимостью не менее 10 млн рублей. Это напоминает мне требования средневековых законов типа «Русской правды», устанавливавших градации компенсаций за увечья и смерть людей в четкой зависимости от их положения в социальной иерархии (разрыв достигал 16 раз, не считая знаменитого положения о том, что «в холопе виры нетуть»˟˟˟˟˟˟˟˟, т. е. за жизнь представителей самых низших каст не выплачивалось ничего). Возвращение к кастовой системе, подтвержденной даже на таком уровне, — самый явный признак наступающего в России Средневековья.

5.

Нельзя не видеть, что современная правовая среда в России активно уничтожается через формирование многочисленных групп лиц, находящихся вне ее прямой досягаемости. Формально это можно видеть на примере ст. 447 УПК РФ относительно т. н. «спецсубъектов», т. е. лиц, к которым применяется особый порядок возбуждения уголовных дел. Что характерно, среди них намного больше чиновников, чем (что могло быть хотя бы относительно приемлемым) народных избранников. Однако это только видимая часть айсберга, так как сотни тысяч человек имеют иные привилегии (спецпропуска, позволяющие нарушать правила дорожного движения; защиту от обысков и досмотров или возможность избегать уголовного наказания). Чиновникам сегодня намного чаще назначаются условные сроки в связи с крупными хищениями или коррупцией, чем обычным гражданам, — и при этом среди самих чиновников выделяются работники ФСБ: согласно статистике Верховного суда, уголовные дела в отношении них возбуждаются в шесть раз реже, чем в отношении других силовиков, и в 30 раз реже, чем в отношении «спецсубъектов» в целом. Можно также вспомнить, что практически все высокопоставленные чиновники, попы или их дети, виновные в дорожно-транспортных происшествиях, уходили от ответственности, тогда как рядовые граждане получали реальные сроки. 

Фактически правовая система, которая в России давно уже не отвечает основным требованиям права — всеобщности и неретроактивности (в первом случае мы видим законы, заведомо принимаемые в интересах одного или нескольких лиц, например «закон Тимченко»; во втором — придание обратной силы изменениям в статью 4 Федерального закона «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» и статью 4 Федерального закона «О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации»), — разрушается также и в целом неравным применением к различным группам граждан, что лучше многих других фактов говорит о возвращении к характерному для Средних веков сословному обществу, в котором люди обладали разными правами и свободами.

6.

Продолжением этого же подхода является разделение общества на страты в зависимости от анахроничных представлений о «норме», которых становится в нашей стране все больше. Прежде всего в данном контексте можно вспомнить о формальной декриминализации домашнего насилия, жертвами которого в 85% становятся женщины, что de facto означает признание за мужчинами особого доминирующего статуса в обществе, что несовместимо с базовыми постулатами доктрины прав человека и основными ценностями современного социума. Нельзя не заметить, что российские власти с подозрением относятся также ко всяким отклонениям (причем гомосексуальные отношения, например, даже в соответствующих законах именуются «нетрадиционными» — что подчеркивает то значение, которое придается в стране традиционным канонам, что также характерно для мало склонных к изменениям средневековым обществам) и не считают разнообразие залогом успешности и современности социума.

Еще более показательным является тот факт, что государство начинает действовать — по образу и подобию феодальных властей — от имени не общества, а религиозных групп (в частности, Сергей Лавров открыто обвиняет правительства других стран в «произвольной трактовке» поведения Иисуса), пресекая не противоправные деяния, а проявления «ересей» (только так я могу трактовать уголовные преследования свидетелей Иеговы, которым не должно быть места в светском государстве). Каталоги экстремистских материалов также напоминают «Индекс запрещенных книг», издание которого Ватиканом прекратилось еще в 1948 г.

7.

Завершая этот раздел, стоит упомянуть и о начавшемся относительно недавно процессе ревизии принципа всеобщего избирательного права, доведшем число россиян, которые не могут быть избраны в органы представительной власти, до как минимум 9 млн человек, или 8% совершеннолетних жителей страны (в данном случае о возвращении в Средние века говорить рано, но возрождение системы цензов в России принимает весьма специфический вид). В отличие от общества раннего Нового времени права у нас ограничиваются не по принципу принадлежности к определенной социальной страте, не по владению собственностью или имущественному положению, а на основе оценки «благонадежности» индивида, который не должен быть замечен в участии в акциях протеста или «содействии» экстремистским организациям. Ограничение прав на основании отношения к власти явно уводит нас от базовых принципов той демократии, которая установилась на Западе начиная с XVII–XVIII веков и возвращает ко временам «электоров» — системе, в которой власть назначается или контролируется ею самой предварительно отобранными лицами.

Однако совершенно особым (и, наверное, важнейшим) элементом новой системы является возрождение сугубо феодальных черт в организации общества в территориальном и управленческом аспектах.

8.

Это общий принцип устройства территории. Речь не идет о сходстве России с постепенно формирующимся феодальным государством, где владетельные графы и бароны обладают передающимися по наследству территориями, — речь скорее идет о ленной системе, в которой власть делегируется в обмен на клятву верности и предоставление определенных услуг. Если в прежние времена таковыми были сбор податей и обеспечение некоего числа вооруженных рыцарей, то в нашем случае речь идет скорее о должном уровне легитимизации центральной власти (главной задачей губернаторов является обеспечение эффектных результатов голосования на федеральных выборах) и обеспечении порядка на территории через соблюдение баланса интересов центральных и местных «элит», власти и влиятельных бизнес-структур. При этом руководители регионов не обладают собственной легитимностью и могут отстраняться от власти по решению Кремля (формально уже одно это исключает возможность называть Россию федерацией, так как права увольнять руководителей субъектов Федерации и назначать наместников, как это делает сегодня Москва, нет ни в одном федеративном государстве). Добавлю, что центральная власть мало вмешивается во взаимоотношения глав регионов с их подчиненными, действуя по классическому правилу «вассал моего вассала не мой вассал»; муниципальные власти взаимодействуют практически исключительно с региональными.

9.

Система управления во многом повторяет старый русский принцип «кормления», хотя и ставший более комплексным. Чиновник отправляется в регион для управления им и «поправки» собственного состояния (в большинстве субъектов Федерации значительная часть бизнесов местного значения — сельское хозяйство, офисные комплексы, логистика, розничная торговля, локальные сети сбыта нефтепродуктов и электроэнергии — контролируется губернаторами и их «близкими людьми»). Собственность накапливается более или менее открыто — самый известный случай, вероятно, — это 650 тыс. га сельскохозяйственных угодий, принадлежащих в Краснодарском крае его бывшему губернатору Ткачеву совокупной стоимостью около $1 млрд; однако феодальные связи не исчерпываются только «кормлением». Наместники Кремля в виде разного рода полпредов и руководителей силовых структур в регионах осуществляют и неформальный сбор дани, отправляя ее в центр регулярно и в значительных объемах. Иначе говоря, конвертация фаворитизма во властные полномочия, а их самих — в деньги и собственность происходит в России постоянно, и ни о каком повышении эффективности управления говорить не приходится. Недавняя «Прямая линия» президента еще раз указала на это: несколько дозвонившихся упоминали угрозы в свой адрес от местных властей, а один проситель-экоактивист подвергся на следующий день нападению и был госпитализирован в Тамбове с серьезными ножевыми ранениями. Россия вряд ли имеет шанс распасться на отдельные княжества, но жизнь в каждом из них становится все менее управляемой по общим правилам и законам и во все большей мере подчиняющейся интересам региональных феодалов.

10.

Это выглядит особым случаем отмеченного выше: появляется все больше регионов, где воля этих феодалов намного значимее российских законов. Прежде всего на ум приходит Чечня, «народное хозяйство» которой практически каждый год показывает совокупный убыток по всем основным отраслям и чей бюджет на 89% состоит из федеральных дотаций. В республике практически не действуют российские законы, а чеченские силовые структуры совершают вылазки в разные регионы России, охотясь за неугодными. Однако не стоит считать, что дела обстоят лучше в Дагестане (где аресты мэров городов превращались в войсковые спецоперации), Ингушетии или Тыве (где построено клановое общество, все более погружающееся в архаику и, соответственно, бедность). В данном случае мы возвращаемся к уже отмечавшемуся обстоятельству: роль и степень свободы регионов определяется не их экономическим благосостоянием, а тем, как их вожди позиционируют себя по отношению к сюзерену, насколько серьезными силовыми возможностями они располагают и в какой мере важны для решения идеологических задач, ставящихся Кремлем. Все это вполне соответствует не современной логике развития, а чисто средневековым реалиям, активно воспроизводящимся в стране сегодня.

Подводя итоги, я обратил бы внимание на два масштабных тренда, которые легко могут быть прослежены в развитии нынешней России и которые явно указывают на возвращение во времена, предшествующие модернити.

С одной стороны, в то время как многие социологи говорят о нарастающем имущественном неравенстве (которое, разумеется, заслуживает должного внимания), куда более важным — но менее исследуемым — является формирование деления всего российского общества на «государевых людей» и «холопов». Сама такая стратификация имеет глубокие исторические корни: даже высокопоставленные люди на Руси привычно именовали себя данным образом перед лицом царя˟˟˟˟˟˟˟˟˟, а формально холопство было упразднено через несколько лет после преобразования России в империю, в 1723 г. У меня практически нет сомнений в том, что именно этот тренд станет ведущим в ближайшие десятилетия — и разделение общества по возможности апеллировать к своим правам и свободам станет намного более значимым, чем любые его градации, основанные на степени материального благосостояния.

С другой стороны, я бы хотел обратить внимание на то, что «государевы люди» будут все более произвольно относиться к собственности и имуществу представителей низших классов. Это можно видеть уже сейчас — например, в попытках «государева человека» Андрея Белоусова забрать у «торговцев-металлургов» то, что, по его личному мнению, должно принадлежать казне. Такое отношение будет становиться все более распространенным, что может вызвать дополнительную напряженность в обществе, которая будет попросту подавляться. Здесь же следует отметить, что по мере возвращения России в «новое Средневековье» границы будут становиться все менее проницаемыми, а «государевы люди» займутся более безопасным накоплением капиталов и имущества дома, отказываясь от вывода их за рубеж. Итогом станет постепенная экспроприация олигархических состояний и выдавливание их нынешних обладателей из страны.

Создание устойчивого тренда на архаизацию российского общества — несомненный успех Кремля и его основное достижение. Российские власти совершили нечто практически невозможное: остановили и повернули вспять социальное развитие крупной европейской страны, открытой миру и обладающей полной информацией о происходящих в ней событиях. Он создал совершенное «коммерческое государство», где власть и деньги свободно конвертируются друг в друга, вернул общество в состояние анабиоза, а свободных людей — в зависимых от хозяев жизни субъектов. «Новое Средневековье» стало естественным результатом того бегства от современности, которое Кремль преподал российскому населению в качестве единственного способа ухода от проблем, которые следовало бы решать, а не отмахиваться он них. Это будет дорого стоить России, но подводить баланс придется, видимо, уже следующим поколениям.

˟ см.: Soldatov, Andrei and Borogan, Irina. The New Nobility: The Restoration of Russia’s Security State and the Enduring Legacy of the KGB, New York: Public Affairs, 2011

˟˟ подробнее см.: Inozemtsev, Vladislav. «The Zombie Nation Returns» in: The American Interest, 2019, January-February, Vol. XIV, No. 3, pp. 25–28

˟˟˟ см.: Bloch, Marc. The Feudal Society, vol. 1: The Growth of Ties of Dependence, London and New York: Routledge & Kegan Paul, 1962, pp. 256–266

˟˟˟˟ см.: Voslensky, Michael. Nomenklatura: The Soviet Ruling Class, New York: Doubleday, 1984

˟˟˟˟˟ подробнее см.: Inozemtsev, Vladislav. «Neo-Feudalism Explained» in: The American Interest, 2011, Spring (March–April), Vol. VI, No. 4, pp. 73–80

˟˟˟˟˟˟ подробнее см.: Иноземцев, Владислав. Несовременная страна: Россия в мире XXI века. Москва: «Альпина Паблишерс», 2018, cc. 54–56

˟˟˟˟˟˟˟ подробнее см.: Абалов, Александр и Иноземцев, Владислав. Бесконечная империя: Россия в поисках себя, Москва: «Альпина Паблишерс», 2021, сс. 277–284

˟˟˟˟˟˟˟˟ cм.: Пространная Русская Правда: Троицкий список, ст. 84

˟˟˟˟˟˟˟˟˟ см.: Юрганов, Андрей. Категории русской средневековой культуры, Moсква: «Мирос», 1998, с. 218

Владислав Иноземцев @ Новая Газета via Виктор Алексеев

Эльфы, Орки и Гномы

[...] всё дело в том, что есть три вида людей. Три абсолютно разных расы.

Есть «эльфы». Они умные, честные, смелые, красивые и креативные. Они верят в свободу, добро и справедливость, ценят свою и чужую жизнь, и хотят, чтобы все вокруг были счастливы. Их любимое занятие — магия, с помощью которой они лечат людей, создают удивительные артефакты и произведения искусства.

Есть «орки». Они сильны и жестоки, но туповаты и не любят думать, предпочитая выполнять приказы, подчиняться и подчинять. Не умея ничего создавать сами, орки вынуждены кормиться тем, что отбирают или получают за свои услуги от других. Их стихия — война, и им, в общем-то, всё равно, с кем воевать.

И есть «гномы». Они работящие, прагматичные и немного пессимистичные. Некоторые считают их трусоватыми, но на самом деле гномы просто не любят высовывать нос из своих пещер и встревать в драки, которые считают чужими, предпочитая заниматься простыми полезными делами, потому что главное для них — это труд.

Когда орки захватили страну, эльфы не смогли смириться с несправедливостью, но насилие противно самой природе эльфов — они чувствуют, что, проливая чужую кровь, могут сами превратиться в орков, и лишь это по-настоящему их пугает.

Поэтому эльфы снимают ботинки, становясь на лавочку, рисуют плакаты, становятся вдоль дорог, взявшись за руки, берут в руки флаги, водят хороводы и поют вечерами душевные песни о свободе и счастье.

Надеясь пробудить в орках совесть и сострадание, когда-то эльфы дарили им цветы, но орки умеют испытывать и понимать лишь две эмоции — страх и злость. Принимая миролюбие эльфов за слабость, орки их презирают.

Пытаясь подчинить себе эльфов, орки унижают, бьют и запугивают их — отчасти получая от этого удовольствие, отчасти — из страха не выполнить приказ вожака, быть изгнанными из орочьей стаи и сдохнуть от голода.

Особенно сильно орков бесит то, что эльфов нельзя просто так взять и убить всех, или изгнать навсегда из страны, потому что без эльфов остановятся все волшебные машины и механизмы, некому будет лечить и кормить орков.

Кажется, что противостояние орков и эльфов — это тупик, потому что длится уже много дней, ситуация не меняется, и ни одна из сторон не может взять верх. Но это только кажется, потому что главное происходит вдали от посторонних глаз — в пещерах гномов.

Гномы так часто переживали трудные времена, что больше склонны думать о настоящем, а не о будущем, и о себе, а не о других, но понятия добра и зла им тоже не чужды. Им не хочется драться с орками, не хочется рисковать своей работой, не хочется лишних хлопот, но чем сильнее звереют орки и чем достойнее держатся эльфы, тем больше гномов выходит из своих пещер и становится плечом к плечу с эльфами.

Они выходят поодиночке или небольшими группами, но там, в глубоких пещерах, с каждым ударом орковской дубины, с каждым лживым словом, с каждой угрозой копится не ярость, нет. Угрюмое раздражение, которое уже готово выплеснуться наружу.

Никто не знает, когда именно это случится и сколько эльфов пострадает до тех пор, но когда это произойдёт, мы не услышим красивых напевов — только гул шагов от тысяч ног и лязгание металла, потому что у гномов нет красивых флажков и остроумных плакатов — зато есть молоты, топоры, ломы и огромные тяжёлые машины.

Красивые битвы добра со злом бывают только в фильмах, поэтому закончится всё быстро, буднично и даже как-то скучно: самых ретивых орков просто затопчут, те, чьи руки в крови, попытаются сбежать, остальные, даже не моргнув глазом, присягнут на верность новому вождю. А потом..

Потом будет трудное и, одновременно, радостное время. Время обновления и созидания, время скорби по погибшим и надежд на будущее. Но это уже совсем другая история.

Вадим Жартун via Twitter

«Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?»

По случаю сегодняшнего восьмидесятилетия Андрея Амальрика прочитал, наконец, самую его известную работу — эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». Текст этот, содержащий очень точный лаконичный анализ положения дел в государстве и обществе в годы после смерти Сталина, написан был в деревне в 100 километрах от Москвы в 1968 году, в период наивысшей мощи позднего СССР.

Амальрик показывает, что, с одной стороны, никакие демократические изменения в стране изнутри невозможны, с другой — что СССР падёт не далее, как через два десятка лет. Основной причиной он видел будущую скорую войну с Китаем, которая вызовет крах советской власти. В то время, когда все вокруг, и внутри страны, и на Западе, считали, что говорить о скором крахе СССР — значит заниматься спекуляциями, и Союз может просуществовать и 100 лет, и 200, Амальрик ошибся всего на несколько лет в сроках развала страны и противниках, с которыми эта войны случиться: вместо Китая долгая затяжная война против партизанских формирований случилась в Афганистане, а фактическим союзником его выступили США, не только поставляя афганцам оружие и обучая их ополченцев, но и навязав Советскому Союзу новый — катастрофически разорительный — этап гонки вооружений.

Помимо того, что текст умный и хорошо написан, он ещё и неожиданно очень актуален сегодня; ниже — несколько цитат:

«Русскому народу, в силу ли его исторических традиций или еще чего-либо, почти совершенно непонятна идея самоуправления, равного для всех закона и личной свободы — и связанной с этим ответственности. Даже в идее прагматической свободы средний русский человек увидит не возможность для себя хорошо устроиться в жизни, а опасность, что какой-то ловкий человек хорошо устроится за его счет. Само слово “свобода” понимается большинством народа как синоним слова “беспорядок”, как возможность безнаказанного свершения каких-то антиобщественных и опасных поступков. Что касается уважения прав человеческой личности как таковой, то это вызовет просто недоумение. Уважать можно силу, власть, наконец даже ум или образование, но что человеческая личность сама по себе представляет какую-то ценность — это дико для народного сознания.»

«У русского народа, как это видно и из его истории, и из его настоящего, есть во всяком случае одна идея, кажущаяся позитивной: это идея справедливости. Власть, которая все думает и делает за нас, должна быть не только сильной, но и справедливой, все жить должны по справедливости, поступать по совести. За это можно и на костре сгореть, а отнюдь не за право “делать все, что хочешь”! Но при всей кажущейся привлекательности этой идеи — она, если внимательно посмотреть, что за ней стоит, представляет наиболее деструктивную сторону русской психологии. “Справедливость” на практике оборачивается желанием, “чтобы никому не было лучше, чем мне”. Эта идея оборачивается ненавистью ко всему из ряда вон выходящему, чему стараются не подражать, а наоборот — заставить быть себе подобным, ко всякой инициативе, ко всякому более высокому и динамичному образу жизни, чем живем мы.»

«Обе понятные и близкие народу идеи — идея силы и идея справедливости — одинаково враждебны демократическим идеям, основанным на индивидуализме. К этому следует добавить еще три негативных взаимосвязанных фактора. Во-первых, все еще очень низкий культурный уровень большей части нашего народа, в частности в области бытовой культуры. Во-вторых, господство массовых мифов, усиленно распространяемых через средства массовой информации. И в-третьих, сильную социальную дезориентацию большей части нашего народа. “Пролетаризация” деревни породила “странный класс” — не крестьян и не рабочих, с двойной психологией собственников своих микрохозяйств и батраков гигантского анонимного предприятия. Кем сама осознает себя эта масса и чего она хочет, никому, я думаю, неизвестно. Далее, колоссальный отлив крестьянской массы из деревни в город породил и новый тип горожанина: человека, разорвавшего со своей старой средой, старым бытом и культурой и с большим трудом обретающего новые, чувствующий себя в них очень неуютно, одновременно запуганного и агрессивного. Тоже совершенно непонятно, к какому социальному слою он сам себя относит.»

«Трудно понять, имеются ли у большинства нашего народа, помимо этих чисто материальных, какие-либо нравственные критерии — понятия “честно” и “нечестно”, “хорошо” и “плохо”, “добро” и “зло”, якобы извечно данные, которые являются сдерживающим и руководящим фактором, когда рушится механизм общественного принуждения и человек предоставлен самому себе. У меня сложилось впечатление, быть может неверное, что таких нравственных критериев у народа нет или почти нет.»

«Потребность же в какой-то идеологической основе заставляет режим искать новую идеологию, а именно — великорусский национализм с присущим емy культом силы и экспансионистскими устремлениями. Режиму с такой идеологией необходимо иметь внешних и внутренних врагов уже не “классовых” — например, “американских империалистов” и “антисоветчиков”, — а национальных — например, китайцев и евреев.»

«Во что же верит и чем руководствуется этот народ без религии и без морали? Он верит в собственную национальную силу, которую должны боятся другие народы, и руководствуется сознанием силы своего режима, которую боится он сам. При таком взгляде нетрудно понять, какие формы будет принимать народное недовольство и во что оно выльется, если режим изживет сам себя. Ужасы русских революций 1905-07 и 1917-20 годов покажутся тогда просто идиллическими картинками.»

«Говоря о том, как долго сможет просуществовать режим, любопытно провести некоторые исторические параллели. Сейчас, пожалуй, существуют во всяком случае некоторые из условий, вызвавших в свое время как первую, так и вторую русские революции: кастовое, немобильное общество; окоченелость государственной системы, вступившей в явный конфликт с потребностями экономического развития; обюрокрачивание системы и создание привилегированного бюрократического класса; национальные противоречия в многонациональном государстве и привилегированное положение отдельных наций. И вместе с тем царский режим, по-видимому, просуществовал бы довольно долго и, возможно, претерпел бы какую-то мирную модернизацию, если бы правящая верхушка не оценивала общее положение и свои силы явно фантастически и не проводила бы внешнеэкспансионистской политики, вызвавшей перенапряжение. Действительно, не начни правительство Николая II войны с Японией, не было бы революции 1905-07 годов, не начни оно войны с Германией, не было бы революции 1917 года.»

«Страну, которая в течение веков пучится и расползается, как кислое тесто, и не видит перед собой других задач?! Подлинное сближение может быть основано на общности интересов, культуры, традиций, на понимании друг друга. Ничего этого нет. Что общего между демократической страной, с ее идеализмом и прагматизмом, и страной без веры, без традиций, без культуры и умения делать дело. Массовой идеологией этой страны всегда был культ собственной силы и обширности, а основной темой ее культурного меньшинства было описание своей слабости и отчужденности, яркий пример чему — русская литература. Ее славянское государство поочередно создавалось скандинавами, византийцами, татарами, немцами и евреями — и поочередно уничтожало своих создателей. Всем своим союзникам оно изменяло, как только усматривало малейшую выгоду в этом, никогда не принимая всерьез никаких соглашений и никогда не имея ни с кем ничего общего.»

«После второй мировой войны у СССР была возможность создать на своей западной границе цепь нейтралистских государств, включая Германию, и тем самым свою безопасность в Европе. Такие государства, со своего рода “промежуточными” режимами, какой, например, был в Чехословакии до 1948 года, явились бы своего рода прокладкой между Западом и СССР и обеспечили бы стабильное положение в Европе. Однако СССР, следуя сталинской политике территориальной экспансии и усиления напряжения, максимально расширил сферу своего влияния и тем самым создал для себя потенциальную угрозу.»

«Эта великая восточнославянская империя, созданная германцами, византийцами и монголами, вступила в последние десятилетия своего существования. Как принятие христианства отсрочило гибель Римской империи, но не спасло ее от неизбежного конца, так и марксистская доктрина задержала распад Российской империи — третьего Рима — но не в силах отвратить его.»

Pavel Kozlov @ Facebook

Советикус, постсоветикус и Хомо путинус

Социум эволюционирует. Советский человек, постсоветский человек и человек, сформированный при Путине – разные социальные виды. Хотя и близкородственные.

Homo soveticus, он же (обидно) «совок», при ретроспективном взгляде даже и симпатичен. Ну да, он кричал «ура» на демонстрациях, пил водку, вешал на стенку чеканку, добывал по блату голубой чешский кафель и знал, что СССР лучше Америки, потому что в Америке вешают негров. Но, если честно, особо в это не верил, как не верил и в марксизм-ленинизм. В СССР Брежневу налепить цацек-орденов на грудь – могли. А вот назвать «духовным воином страны» - нет. Потому что совок с подспудной тоской осознавал и свое, и брежневское место в истории. Да, Homo soveticus частенько стучал на других, голосовал «как надо» на собраниях, - но в мыслях воспарял. Всеобщее запойное чтение, взросление на повестях Катаева, Гайдара и Крапивина (где непременно и дружба, и первая нежнейшая, ландышем, любовь), - советская власть, как точно подметил Дмитрий Быков, совершала ужасные поступки, но произносила правильные слова. По этой причине советское двоемыслие заканчивалась вместе с заседанием парткома.

Homo postsoveticus от советского идеализма и двоемыслия избавился в ту минуту, когда обрел деньги. Нередко - шальные. Это советский человек был счастлив в мелкой норке на окраине (посиделки с друзьями на кухне, полный холодильник при пустых магазинах, Окуджава, собрания сочинений, соседствующие в гэдээровской «стенке» с хрусталем). А постсоветикус стал, прошу прощения за двусмысленность, норку держать нараспашку. Нужно, чтобы все видели его машину, шмотки, часы, мобильник. Образцовый россиянин образца 1996-2012 годов, эпохи торжествующего гламура, потреблял не столько вещи, сколько статус. Он все еще не верил, что на самом деле существует, а потому трясся над главным доказательством своего бытия – иномаркой. (И потому, кстати, так ненавидел гаишников, ленивым взмахом жезла превращавшим его в ничто).

Разбогатев, постсоветикус так и не выстроил общество равных - наоборот, отгородился от соседей, обнеся загородные хоромы забором до Луны. А взяв в привычку проводить отпуск за границей, стал относиться к миру как к магазину, забыв, что мир – это учебный класс. Идеологическую пустоту постсоветикус заполнил бытовым расизмом: Европа в его глазах была местом шопинга и отдыха, в котором, к несчастью, бродили по улицам гадкие негры, арабы и прочие мусульмане. Которых, по его мнению, следовало держать на подсобных работах на стройке, – примерно как таджиков в России. И если общественная разобщенность роднила постсовка с совком, то прекратившаяся учеба у Запада от совка отдаляла.

Впрочем, жизнь совка задокументирована подробно (навскидку: «Это было навсегда, пока не кончилось» Юрчака; «60-е. Мир советского человека» Вайля и Гениса). Антропологией же постсовка можно считать всю публицистику постсоветской эпохи, от упомянутого Быкова до (рекламная пауза!) моей книги «Налог на Родину». А вот про Homo putinus’a ничего не написано. Это ведь новый тип. И хотя складываться он начал в нулевых, но всем колхозом вышел на сцену лишь когда гламур сменился патриотизмом, - после Крыма.

От своего предшественника путинус отличен многим. Например, страстным отказом от личного, индивидуального в пользу общего, коллективного.И это не советское «раньше думай о Родине, а потом о себе». Homo putinus, HP, сочинил себе такую Родину (великую, но страдающую от врагов, а врагом стал весь мир), чтобы ее интересы либо наполняли личный карман, либо чтобы компенсировали пустоту кармана духоподъемностью. Если Homo postsoveticus определял себя через профессию или доход («я – менеджер», «я – бизнесмен», «я – фотомодель»), то Homo putinus стал определять себя через «я – русский». Не замечая, что индивидуальность в нем определяется через отрицание индивидуального.

Другая важная черта HP – двоемыслие, допущенное в дом (в СССР, напомню, оно оставлялось за порогом). Это даже не двое-, а много- и разномыслие: синкретизм, механическое объединение взаимоисключающего. В голове у HP тот же винегрет, что и в пейзаже за окном, где памятник Ленину повернут лицом к православному новоделу, где в героях разом Николай II и Сталин. Путинус одновременно проклинает «Гейропу», ездит на немецком автомобиле и вздыхает, что таких дорог, как в Европе, в России никогда не будет, хотя, конечно, мы величайшая в мире страна. Путинус знает, что РПЦ выродилась в КПСС, но зовет священника освящать офис, но при этом не прочел и десяти страниц из Нового завета, но при этом уверен, что русский обязан быть православным.

Возможно, такой синкретизм связан с третьей чертой HP: принципиальной даже не необразованностью, а первобытным нежеланием знать устройство мира. Конечно, не каждый советикус мог назвать число планет в Солнечной системе, объяснить принцип квантовой неопределенности или припомнить, что «Оду к радости» написал Бетховен. Однако советикус незнания стыдился, а знание уважал. Как и «культуру» - по крайней мере, в классическом варианте. Путинусу любые сложные, интеллектуальные вещи смешны, и не случайно в русском fm-эфире полно слезливо-блатного шансона и пумс-пумс- попсы, но лишь в трех городах звучит радио с классической музыкой. Тираж нон-фикшн книг в 1000 экземпляров считается приличным (при 146,000,000 населения!), а 5000 экземпляров переводят книгу в бестселлеры. Зарплата преподавателя, оркестранта, врача или ученого ниже уровня биологического выживания. На российских федеральных телеканалах непредставимы лингвист, генетик или когнитивный нейробиолог, зато представим разговор о том, что Земля плоская. Газет, доставляемых по утрам по подписке (типа Liberation, Daily Telegraph или Allgemeine Zeitung) нет– отчасти потому, что в стране, в общем, нет почты. А школьное, да и высшее образование, отгородилось от жизни такой же стеной, как и загородный дом.

При этом – вследствие синкретизма – HP вкладывается последними деньгами в образование детей (и университеты, чувствуя запрос, повышают цену: учиться в МГИМО или «вышке» сегодня стоит почти как в университетах Лиги плюща в США). Впрочем, дети для HP превратились не столько в смысл жизни, сколько в щит. Их интересами объясняется принятие самых диких законов, вроде «закона Димы Яковлева» или закона о запрете пропаганды гомосексуализма среди несовершеннолетних. Хотя последний закон, запретивший под страхом суда утверждать, что гомосексуалы – нормальные люди, стигматизировал и обрек на травлю каждого двадцатого российского подростка, аналогично тому, как нюрнбергские расовые законы в Германии в 1930-х стигматизировали евреев. При этом, творя любое похабство именем детей, HP резко суживает их жизненную перспективу, оставляя им два варианта. Либо – учить иностранный язык и эмигрировать, либо – жить в стране третьего мира со стагнирующей экономикой, растущей бедностью и возможностью сесть в тюрьму за неосторожный или пост в соцсетях. Молчу уж о том, что HP абсолютно уверен в своем праве поднять на ребенка руку или замордовать словесно. Ювенильная юстиция, защищающая детские права, для HP – инструмент Запада, разрушающий Россию.

Ярость, злоба, желание оскорбить, унизить и дегуманизировать любого иного или инакового, мгновенно превращаемого во врага – еще одна типичная черта HP. Его предшественник, HPS, параллельно с сытостью оброс неким благодушием, привычкой обмениваться любезностями с продавщицей или официанткой. В ярость его приводило лишь покушение на святое, то есть автомобиль (когда, например, кто-то занимал его место на дворовой парковке). Путинуса оскорбляет и приводит в ярость все: покушение на автомобиль, на церковь, на веру, царя и Отечество (и радость от того, что страна вернулась к отсталой, неэффективной и одиозной форме управления – самодержавию – является еще одной характеристикой HP).

Впрочем, для путинуса ярость (часто переходящая в кривляние на манер Передонова из «Мелкого беса») оправдана представлением, что он живет в осажденной крепости. При этом HP полагает провокацией вопрос о том, как случилось, что Россия стала страной, типа Ирака. И почему во врагов превратились все – от братьев-славян на Украине до братьев-христиан в Грузии. И почему из друзей остались лишь армия и флот (с ракетами на портативных ядерных реакторах, о чем поведал царь, к изумлению физиков-ядерщиков). Но главный HP говорил и не такое, - и путинус с восторгом принял заявление царя о том, что мир без России не нужен. Путинусы вообще говорят о ядерной войне как о деле почти неизбежном: если вы не хотите с нами считаться, то и пропадите вместе с нами…

И этот гибельный восторг, или, как Быков писал, оргазм, какой испытывает доктор Джекил, когда превращается в мистера Хайда, - тоже характеристика HP, не читавшего, разумеется, Стивенсона.

Но здесь я должен остановиться, но не потому, что боюсь, а потому, что сложно систематизировать явление, внутри которого находишься и которое неизбежно влияет на тебя. Это системная ошибка метода включенного наблюдения. В 2011 году, в расцвет нефтяных тучных лет России, я точно так же пытался дать характеристику постсоветикуса – и точно так же вынужден был признать предел возможностей. То, что тогда получилось, было опубликовано в журнале «Огонек» (еще не превратившемся в «Уголек»), и текст можно прочитать здесь.

Я же повторю то, чем заканчивал свое описание 7 лет назад: «Я не укладываюсь в размеры текста, но все прочее вы легко можете дополнить сами».

dimagubin at LiveJournal

Залюбленное поколение

По всем последним соцопросам молодежи — ВЦИОМа, ФОМа, НИУ ВШЭ — выходит, что конфликта отцов и детей в России больше не существует. Это раньше — и 100 лет назад, и четверть века назад — именно молодежь выступала на стороне новых идей и ценностей. А вот "дети перестройки" совершили небывалое: воспитали поколение, целиком разделяющее их страхи и разочарования, мечтающее только о стабильности и материальном достатке. Сегодняшние студенты — такие же, как их родители. Если первые и ждут перемен, то только тех, что не будут им ничего стоить, и мечтают о государстве, которое о них позаботится. В настроениях современной молодежи разбирался "Огонек"

Лаборатория политических исследований НИУ ВШЭ вот уже восемь лет как ищет в России элиту. О результатах поисков завлабораторией Валерия Касамара говорит коротко: "Это наша боль".

Ни высоко сидящие политические группы, ни экономические бонзы, ни творческие личности, если внимательно их проинтервьюировать, не отличаются в корне от "среднестатистического россиянина". Горизонт планирования у всех примерно одинаковый, взгляды и жизненные практики тоже. Во всей огромной стране не находится референтной группы, которая бы годилась на роль авангарда и цвета нации, готового за все отвечать.

В такой ситуации, как правило, последние надежды возлагаются на молодежь. Если взрослые и активные россияне ничего не хотят и не могут, то уж поколение игрека, зета, Путина и кого угодно еще просто обязано взять инициативу в свои руки. Схожие предположения побудили исследователей из Вышки проанализировать ценности наиболее продвинутой части молодежи — студентов, причем на небывало обширном эмпирическом материале: было опрошено более 6 тысяч учащихся из 109 вузов, расположенных во всех федеральных округах России. Признаки элитарности, готовность стать агентами развития в молодежных рядах искали с пристрастием. Нашли, однако, что-то еще.

Позаботьтесь о нас

Из приятного: современные студенты фактически первое поколение в России, не испытывающее ностальгии по СССР. Они бодро смотрят в будущее: 80 процентов уверены, что возможностей для самореализации у них сейчас больше, чем во времена их родителей. Они удовлетворены жизнью, здоровьем и качеством своего образования. Видимо, не так плохо у них и с достатком: только 32 процента вынуждены совмещать учебу с работой. Более того, современные студенты неожиданно спокойно относятся к тем, кто умеет зарабатывать, а 45 процентов из них даже убеждены, что нестарому и здоровому человеку в России быть бедным — просто стыдно. Наконец, они искренне считают, что воля к успеху, ум, талант и сообразительность у нас значат больше, чем связи и знакомства, и не против заняться предпринимательской деятельностью.

Получив такие данные, можно было бы заключить, что сегодняшние 17-22-летние — за активную инициативу, обладают достаточными ресурсами, чтобы ее проявить, и обеспечат стране желанную модернизацию. Но исследователи имели неосторожность углубить обычный опросник, обнаружив нечто неожиданное.

— Они больше не говорят, что хотят жить, "как в СССР", потому что все главные характеристики, которые их привлекали в СССР, студенты обнаруживают в современной России,— пояснила Валерия Касамара.— После Крыма ностальгии не стало: им нравится жить здесь и сейчас.

Попутно выяснилось, что коммунизм для отдельно взятого поколения значил вовсе не свободу, равенство, братство, а патриотизм и великодержавность. Юноши и девушки, желавшие возвращения в СССР, вовсе не собирались никого раскулачивать (богатство у них в почете), не хотели трепетать перед начальством (большинство уверено — "страх не должен быть определяющим мотивом в отношении власти и общества"), а мечтали о парадах и победах, о принадлежности к "державе" просто по факту рождения. Не случайно 68 процентов российских студентов твердо убеждены: наша страна может существовать только как великая держава. Причем главные характеристики России, которыми молодежь гордится, исключительно экстенсивны — это большая территория и численность населения.

— Те же 68 процентов студентов не хотят уезжать за границу (даже на временные учебу/работу), считая, что им важно быть полезными своей стране здесь и сейчас,— отметила Анна Сорокина, ведущий научный сотрудник лаборатории политических исследований НИУ ВШЭ.— Особенно велико число патриотов в Крыму и Севастополе, а также в Северо-Кавказском федеральном округе. Только 26 процентов учащейся молодежи сегодня подумывают об эмиграции.

Исследование, кстати, обнаружило значимую корреляцию между уровнем патриотизма и наличием загранпаспорта: чем больше в том или ином субъекте РФ патриотов — тем меньше там загранов. Меньше всего их, ясное дело, в Крыму и Севастополе, а также в Северо-Кавказском федеральном округе.

По своим идеологическим взглядам "внуки перестройки" тоже оказались левыми. Может, они и говорят о пользе предпринимательства, о привлекательности богатства, но в том, что касается госустройства, настаивают: о всех должно заботиться государство. Против почти 70 процентов молодежи, требующей полных соцгарантий, держатся скромные 22 процента, согласные с тем, что соцгарантии должны предоставляться только тем, кто не может позаботиться о себе самостоятельно. Даже их родители в этом отношении "правее" (о социалистическом уклоне современной молодежи см. "Огонек" N 45 за 2016 год).

Слишком "само"

Еще одна важная черта молодежи, которая традиционно обнадеживала исследователей,— это стремление к самореализации. Предполагалось, что указанное стремление как-то автоматически ведет к готовности улучшить жизнь вокруг себя, взять ответственность за свое будущее и включиться в "инновационные практики". Но социологи из "Левада-центра" уже в начале 2010-х стали бить тревогу: возможно, фиксируя стремление к "самореализации", наши опросы на самом деле обнаруживали стремление к "самоутверждению" среди молодых, причем к пустому самоутверждению — "не порождающему новых смыслов"?..

— В западной практике "самореализация" и индивидуализм считаются чем-то в целом положительным, потому что горизонтальные связи в обществе там достаточно прочные и не дают этим "само-" принять разрушительные масштабы,— отмечает Наталья Зоркая, руководитель отдела социально-политических исследований "Левада-центра".— Но поскольку у нас горизонтальные связи слабы, в российских условиях эти явления нужно оценивать с большой осторожностью. Молодые всегда отличались тем, что были более ориентированы на самих себя: они общество в обществе. Однако из этого вовсе не следует, что, вырастая, они станут носителями новых идеалов и обеспечат нам успешный "транзит". Это было бы слишком поверхностным выводом.

Вот и исследователи из НИУ ВШЭ столкнулись с побочными эффектами молодежной "самости":

— В опросе часто всплывала фраза "я хочу самореализоваться",— рассказывает Валерия Касамара.— Вроде бы здорово: человек смотрит в будущее. Но что она значит? А вот что: я хочу путешествовать, я хочу красиво выглядеть, быть интересным человеком, иметь друзей, а государство должно сделать так, чтобы у меня все это было. Студенты хотят красиво жить в сильной и богатой стране, но напрочь не видят, что у каждой медали есть оборотная сторона. Скажем, они хорошо относятся к предпринимательской деятельности и не против быть "бизнесменами". Но когда мы спрашиваем: насколько бы вы хотели в своей работе заниматься новым делом, связанным с риском, выясняется — никто этого не хочет. Хотят стабильности, зарплат, перспектив — и не хотят риска. То есть, рассуждая здраво, не хотят ничего предпринимать...

Похожим образом юные россияне относятся и к реформам. Если спросить их напрямую: нужны ли реформы стране — причем не только в сфере экономики, но и политики,— 75 процентов студентов бодро отвечают: нужны! Но из этого можно сделать только один вывод — на слово "реформы" аллергии у молодежи нет. А вот когда доходит до практики, большинство юных россиян оказываются сторонниками "тонких настроек". Идеология "тонких настроек", которую, по убеждению ученых из НИУ ВШЭ, исповедуют наши студенты, гласит следующее: в стране все должно быть так подправлено и отреформировано, чтобы нас это никак не задело. И чтобы мы, конечно, не принимали в этом никакого участия.

— Студенты сегодня, как и большая часть россиян, недовольны качеством российской элиты,— продолжает Валерия Касамара.— Но в отличие от многих других россиян они могли бы надеяться, что со временем сами станут этой элитой... Но нет. На элиту взгляд исключительно пассивный, внешний. Причем это утверждение справедливо и в отношении студентов собственно элитарных вузов — МГУ, МГИМО, которых мы отдельно опрашивали пару лет назад. Они ничем не отличаются от основной массы российского студенчества, а само студенчество — от массы россиян.

Минус один конфликт

Более того, в целом жизнерадостные студенты сохраняют даже фантомные боли и страхи своих старших соотечественников. Скажем, 66 процентов юношей и девушек боятся угрозы мировой войны, 69 процентов — обеспокоены неопределенностью будущего нашей страны, а 55 процентов тревожатся из-за угрозы разрушения современной цивилизации... Когда лаборатория политических исследований НИУ ВШЭ проводила похожий опрос в Принстоне, оказалось, что ничтожное количество американских студентов боится чего-то подобного (см. "Огонек" N 12 за 2017 год). Это мы без образа врага никаких не можем, и сердцу — хоть пой, хоть не пой — постоянно тревожно в груди.

Страхи молодых россиян, конечно, поддерживаются современным информационным полем, но даже его влияния для такого стойкого воспроизводства фантомов было бы недостаточно. Заметим, что студенты — уже не телеаудитория, подавляющее большинство опрошенных ребят узнают новости из социальной сети "В контакте" (и здесь, кстати, опровергается утверждение, что переход от телевизора к интернету в корне меняет взгляды человека и делает его "либеральнее"). Фантомы, утверждения и установки, похоже, хорошо воспроизводятся в семьях, в самых сокровенных глубинах общества. В этом месяце ФОМ опросил подростков 15-17 лет, узнав у них, какие новости "из жизни страны и мира" они обсуждали в последнее время со своими родителями. Вот топ-5 тем: теракт в Санкт-Петербурге, события на Украине, нестабильная ситуация в мире — войны и теракты, обстановка в Сирии, акции протеста 26 марта. Какая картина мира может быть в голове у подростка, выросшего на таких "новостях из жизни"? Конечно, апокалипсическая. Захочешь тут чего-то предпринимать... Идеалы красивой и богатой жизни без проблем в этой связи можно воспринимать и как эскапизм ввиду неуютной реальности.

— Мы много думали над результатами своего исследования, пытаясь понять, почему современные студенты в России кажутся такими инфантильными: хотят всего и сразу, не желая ни в чем участвовать,— рассуждает Валерия Касамара.— Одно из объяснений может быть связано с особенностями их воспитания. По родителям сегодняшних студентов распад СССР ударил больно — это молодежь 1990-х, которая должна была пробивать себе дорогу в новых условиях. Какие бы идеалы ни были в головах у той молодежи, повзрослев, на первое место она поставила материальные ценности. И, родив детей — сегодняшних студентов,— она очень хотела обеспечить им "достойную жизнь". Если не оставил ребенку квартиру, не можешь помочь ему материально, пусть даже своей пенсией, ты плохой родитель по меркам современной России. Гиперопека привела к инфантильности детей. Скажем так: воспитание в духе протестантской этики у нас не прижилось — и сегодня мы видим последствия.

Возможно, со временем именно провал "реформы воспитания" будет назван самой большой неудачей 1990-х. Но пока о том периоде не принято думать: согласно данным "Левада-центра", 90 процентов молодых людей в принципе не знают, что происходило в августе 1991-го. Начало новой России надежно стерто из памяти и студентов, и их родителей, чтобы жить "как в СССР".

А то, что современные студенты очень похожи на старшее поколение, кому-то может даже нравиться: скажем, ВЦИОМ в конце прошлого года обнаружив исчерпанность конфликта "отцов и детей" на российской почве, трактовал данный факт как залог стабильности. Воспитали себе подобных — это ли не счастье?.. Только не надо теперь ждать от них ничего нового и учить их ответственному поведению — лучше помогите материально.

>> Та же смута в головах и сбитые ориентиры

Ольга Филина @ Kommersant

Трудно быть богом 2.0

Социолог Денис Соколов о генеалогии постсоветского исламского радикализма

Мы все лучше понимаем природу явления, которое французский политолог Оливье Руа назвал исламизацией радикализма. И, видимо, на постсоветском пространстве причины радикализма и терроризма нужно искать среди последствий распространения глобализации и технологической революции. Отсутствие необходимых институтов, состояние экономики, элит и общества в этих странах вызвало:

• миграцию вчерашних крестьян в города, потому что индустриализация сельского хозяйства и глобализация рынка зерна, мясо-молочных продуктов, овощей и фруктов обрушили экономику сельской общины;
• политическую и экономическую дискриминацию второго городского поколения (детей мигрантов, выросших или родившихся в городе), уже не готовых к тяжелому неквалифицированному труду, но еще не умеющих найти себя в постиндустриальном городе;
• сопротивление тоталитарных (и) постсоветских региональных элит демократической модернизации и глобальному рынку, снижающим или ликвидирующим их политическую ренту;
• участие тоталитарных (и) постсоветских спецслужб в криминализации политического протеста и инакомыслия, что позволяет им контролировать или формировать правящий класс;
• восстание носителей патриархальных и религиозных ценностей и норм против подрывающей авторитет духовенства и других религиозных деятелей и активистов толерантности и секуляризации постиндустриального общества.

Народ против демократии

Поскольку мы здесь говорим именно об исламизации радикализма, в фокусе анализа будут преимущественно сунниты Северного Кавказа и Cредней Азии, но многие идеи могут быть применены и за пределами исламской общины бывшего Советского Союза. Больше 20% из 280 млн бывших советских людей – этнические мусульмане, которые не были так глубоко, как христиане, обращены в безбожие и с 1991 г. с каждым новым поколением все больше возвращаются к исламу.

Тем временем попытка демократической модернизации столкнулась с двумя препятствиями. В обществе: принципы демократии и толерантности, для многих сводящиеся к защите прав ЛГБТ и избыточной свободе нравов, вызывают неприятие. А индивидуализм и личная рациональная ответственность за свое образование, здоровье и благосостояние – это не просто смена убеждений, это отказ от привычных практик, от жизненного уклада, это для постсоветского мусульманина болезненная смена идентичности. В элитах: демократические институты означают и тотальную смену постсоветских элит.

При этом доводов против глобализации и либерализации более чем достаточно.

Сельская жизнь рушится, в каком бы виде она ни существовала – в виде советского колхоза, родовой общины, исламского махаля или джамаата. Сельские общества теряют контроль над своими выходцами, родители перестают понимать собственных детей и влиять на их поведение и убеждения. Только 5–10% жителей села способны достойно существовать за счет животноводства и растениеводства, остальные превращаются в новых дачников.

Крупные города в промышленных регионах России и Украины, на Северном Кавказе и в Средней Азии обретают постиндустриальную экономику и современную городскую культуру, копируют, иногда на уровне карго-культа, элементы постмодернизма глобальных столиц. И эти постиндустриальные города оказываются слишком технологичными, слишком свободными и конкурентными как для новых переселенцев из сел, так и для большинства советских горожан. Инженеры, учителя и заводские рабочие превращаются в торговцев, строителей, мелких предпринимателей, полицейских и пенсионеров. Эти городские старожилы (т. е. горожане начиная с третьего поколения) в силу своих социально-психологических особенностей, а также фискальной и макроэкономической политики администраций не создают сложной производительной городской экономики, но претендуют на преференции в распределительной системе. Где конкурируют не профессионализм и трудолюбие, а связи и лояльность.

Мигранты из сел, особенно с Северного Кавказа и Средней Азии, в первом поколении, приехавшие выжить и заработать денег, становятся водителями, грузчиками, дворниками, строителями, получают неприятный опыт социального неравенства и вынуждены мириться с тем, что они люди второго сорта. Дети этих пионеров считают себя горожанами. Сельская община их уже не контролирует, но и не дает своих смыслов. Оставаясь активным членом джамаата или махаля (исламские общины в Дагестане и Средней Азии), можно глобальный мир рассматривать как источник ресурсов для укрепления авторитета в общине и к 40 годам войти в совет старейшин. В большом мире добиться успеха сложнее, даже обратить на себя внимание непросто. Мало у кого достает воли, талантов и упорства.

Вера может дать эту волю, но единицам. Для большинства ислам, предлагая альтернативу толерантности, индивидуализму и личной ответственности, помогает выйти из конкурентной борьбы и не только снять фрустрацию, но и обрести чувство превосходства и собственной исключительности.

Наглядная иллюстрация сказанного – север Западной Сибири. Более 100 000 дагестанцев и более 200 000 узбеков и таджиков в первом поколении по 25–30 лет отработали водителями, грузчиками и помощниками бурильщиков – их не брали на более высокооплачиваемые работы, в правоохранительные органы, на руководящие посты. «Старожилы» Сургута и Уренгоя (русские, татары, башкиры, украинцы, белорусы) на уровне городских властей, корпоративного менеджмента нефтегазовых компаний и правоохранительных органов защищали свои политические и экономические преференции. За 25 лет мигранты из Дагестана встроились в экономическую систему ХМАО и ЯНАО, обросли связями и улучшили свое положение. Вопрос для старшего поколения мигрантов стоит не в повышении конкуренции, которая заставит их соревноваться с узбеками и даже вновь прибывшими земляками, а в заслуженной инкорпорации в административную элиту нефтегазодобывающего региона.

А младшее поколение уходит в ислам, который позволяет преодолеть и психологические последствия дискриминации по национальному признаку, и уйти от вызовов открытой конкуренции глобального рынка труда. Ислам принимают и неэтнические мусульмане – русские, украинцы. Но и этнические мусульмане из младшего поколения по сути – вновь обращенные через мессенджеры, Facebook и «В контакте» братья. Те, кому амбиции и искренность не позволяют оставаться на диване, ищут «подвига ради Всевышнего». Больше сотни мусульман с севера Западной Сибири (и от 2500 до 5000, по разным данным, из всей России) оказались в составе ИГ (запрещено в России), большинство из них там погибли.

Российское общество становится не только поставщиком рекрутов для вооруженных конфликтов. Оно устроено так, что причины деградации институтов и радикализации младшего поколения – это и есть скрепы, на которых держится социальный порядок. Реформы предполагают смену элит, но почти все значимые социальные группы в заложниках у этих элит и готовы служить им живым щитом.

Иммунитет правящего класса

Структура постсоветского общества – это родственные, земляческие, деловые, религиозные, этнические, политические сети, в узлах которых располагаются влиятельные политики, бизнесмены, чиновники, религиозные деятели, силовики, криминальные авторитеты или полевые командиры.

Сельскохозяйственные земли раздаются своим фермерам, земли под застройку – своим строителям, торговые площади – своим ритейлерам, государственные подряды – своим подрядчикам. Понятие «свои» может трактоваться достаточно широко и гибко. Это любые сети доверия, поскольку формальные институты – суды, частная собственность, представительная демократия, службы общественной безопасности – практически деградировали.

Охранники глав районов, состоящие на госслужбе, могут присягать амирам Имарата Кавказ (запрещен в России), амиры могут иметь участки под застройку в Махачкале или Ставрополе, организация поставок оборудования в лизинг из Турции может осуществляться через одного из бывших членов подполья, в похищении людей и заработках на выкупах за них могут участвовать представители спецслужб, полевой командир может разрешать экономические конфликты наравне с третейским или федеральным судьей. Все эти активы и финансовые потоки со сложнейшей сетевой системой регулирования формируют коллективную собственность, которая поддерживается социальной инфраструктурой, привязанной к политической элите. Из всех государственных институтов только спецслужбы со своей агентурной сетью и лицензией на убийство в состоянии держать под контролем такие элиты.

Патрон-клиентские сети, контролируемые спецслужбами, и есть своеобразный средний класс, заинтересованный в сохранении статус-кво и защите от конкуренции как со стороны глобального рынка, так и со стороны внутренней политической оппозиции. Это каркас общества, обеспечивающий его лояльность и готовность защищать систему от внутренних и внешних врагов.

Почти на всех значимых представителей политической элиты имеется материал, достаточный для ареста. Допуск к выборам, к административным должностям и к финансовым потокам осуществляется соответствующими подразделениями ФСБ. При сложившейся структуре политических элит спецслужба превращается в настоящий правящий класс, ведущий непрерывную борьбу с инакомыслием и любыми очагами самоорганизации населения.

В такой системе нужен маркер, как антиген в иммунной системе организма, позволяющий отличать своего от чужого без лишних процессуальных трудностей. И такой маркер нашелся – это экстремизм и терроризм.

Опасные для политической элиты лидеры и проповедники маркируются как исламские экстремисты. Любые протестные социальные группы (гимринцы, балаханинцы, карамахинцы в Дагестане, «джамаатские» в Кабардино-Балкарии) ставятся на профилактический учет вместе с членами семей или вдруг оказываются наркоторговцами, как корреспондент «Кавказского узла» в Чечне. В итоге – аресты, спецоперации, задержания для снятия отпечатков пальцев и получения генетического материала. Все это исполняется местными главами администраций, полицейскими и сотрудниками отделов по профилактике экстремизма – тем самым средним классом.

Реванш фундаментализма

В составе политической элиты на Северном Кавказе и в Средней Азии на особом месте находится исламское духовенство. Это корпорация, которая на основании знаний и авторитета получила право интерпретировать священные тексты и толковать законы шариата: «Все не должны думать, невозможно простому человеку освоить Коран. Есть ученые, есть четыре мазхаба – их и нужно придерживаться». Это ограничение свободы мысли поддерживается исламским духовенством в самом широком понимании – учеными, имамами, активистами.

Дело не в толках ислама и не в догматической части – содержание богословских дискуссий не является предметом нашего небольшого исследования, – дело в существовании корпорации, пусть и раздираемой противоречиями, которая контролирует представление об устройстве мира, о правильном социальном порядке, о правосудии, о том, кто является единоверцем или единобожником, а кто – неверным. Эта корпорация, как и светское экспертное сообщество, поддерживается иерархией знатоков ислама и шариатскими практиками в самых разных областях общественной и частной жизни (заключение брака, наследование, займы, разбор коммерческих споров, земельные споры, иногда – вопросы войны и мира, жизни и смерти). Научный эксперимент, источниковедческая экспертиза священных текстов и «смелость самостоятельно мыслить» ревниво кастрированы ради сохранения монополии на истину.

Институционально инфраструктура исламской общины почти повторяет патрон-клиентские сети постсоветской политической элиты. Но они не совпадают. Принципиальных отличий два. У властной корпорации есть деньги и монополия на насилие, а у мусульман нет. У мусульман есть Коран и уверенность в собственной правоте и исключительности, а у постсоветской политической элиты нет и не будет. Поэтому разворачиваются преследования мусульман за религиозные убеждения как за уголовное преступление.

И последнее. Ни имперский колониализм патриотов, ни снисходительное высокомерие прогрессоров, которое звучит между строк у либеральных экспертов, не способны конкурировать за сердца десятков, а может быть, уже и сотен миллионов 20-летних, которые ищут себя и счастья в нашем ставшем маленьким глобальном мире. Уверенность в собственной правоте и право на насилие, предлагаемые, подчеркну, не исламом, а авантюристами разных толков, звучат привлекательнее. А значит, никакие технологические революции не сделают свободомыслие безопаснее, а дело просвещения завершенным.
Денис Соколов @ Ведомости via Виктор Алексеев

В России происходит тотальное упрощение массового сознания

«Крымская мобилизация» почти закончена, она оставляет у людей чувство дезориентированности, а сопровождается все это резкой примитивизацией массового сознания и представлений граждан о реальности, социальных институтах и возможностях защищать свои интересы. К таким выводам пришли участники ежегодной итоговой конференции «Левада-центра». При этом на фоне установления консервативных ценностей российское общество вползает во что-то похожее на позднесоветский вариант существования, «рецидив тоталитаризма», считает директор «Левада-центра» Лев Гудков.

По его мнению, налицо все признаки такой системы: доминирование силовиков как кадрового ресурса и ресурса принуждения, преобладание политических целей над экономическими, госконтроль над экономикой и СМИ — все это обеспечивает единомыслие, а давление на гражданское общество приводит к тому, что политическое поле съеживается до минимума. В России снова появляется госидеология — государственный патриотизм, что негативно скажется не только на экономической активности населения, но и на общем укреплении настроений, которые позволяют стране развиваться, говорит социолог.

Сейчас чувство тревоги у россиян снижается, что связано с избранием нового президента США, — до этого рост патриотической гордости сопровождался усилением тревоги и ощущением, что страна вползает в канун большой войны, напоминает Гудков. При этом рост позитивных настроений не меняет антизападные настроения и установки, массовое сознание оказывается в ситуации неопределенности, что, например, отражается в общем негативном тоне оценок событий прошлого года. Владимир Путин по-прежнему вне критики и его поддержка остается на высоком уровне, раздражение и недовольство переносится на другие уровни власти — премьера, правительство, губернаторов и особенно на деятельность Госдумы.

«Дискредитируя все последние годы западную политику, подрывая смысл демократии, независимых СМИ, власти породили эффект общего цинизма в отношении политики: все политики коррумпированы, продажны. Это перенеслось и на российскую политсистему — не то, что наши политики такие же, просто сама идея справедливой политической деятельности оказалась разрушена. Люди оказались отчуждены от политики и не хотят в ней участвовать», - говорит Гудков. Таким образом, те структуры, которые должны артикулировать интересы людей, оказываются в зоне негативных оценок доверия, добавляет он.

Профессор НИУ ВШЭ Марк Урнов привел в пример результаты исследования студентов российских вузов и Принстонского университета в США. Выяснилось, что российские студенты значительно больше хотят видеть свою страну великой державой, отличаются куда меньшим либерализмом, оказываются авторитарнее других категорией населения и больше выступают за «самодержавность» страны, говорит Урнов: «Например, когда мы спрашиваем о необходимости смертной казни за коррупцию, то студенты высказываются гораздо жестче, чем другие категории населения. <...> Студенты из привилегированных российских вузов (в исследовании участвовали студенты МГИМО, МГУ, ВШЭ) не чувствуют, как по ним бьет общество, и оказываются настроены жестче». При этом историческое сознание наших студентов — милитаристское, они больше гордятся военными победами и почти не вспоминают о событиях гражданской жизни, подчеркивает эксперт: «Таким образом, сегодня высшее образование не выполняет функцию привнесения гуманитарных либеральных ценностей, студенты, напротив, оказываются более авторитарно настроены. И это устойчивая тенденция».

Социологи Денис Волков и Степан Гончаров в своем исследовании независимых и патриотических СМИ пришли к выводу, что более информированная аудитория не всегда более оппозиционна. Например, деятельность министра иностранных дел Сергея Лаврова одобряет 80% тех, кто использует три и более независимых СМИ, и 66% тех, кто не использует независимые СМИ, а деятельность лидера ЛДПР Владимира Жириновского - 51% респондентов из первой группы и 46% - из второй. К тому же, как добавляет Гудков, за последние три года почти стерлись различия в оценках происходящего между москвичами и жителями других регионов.

По словам социолога Алексея Левинсона, на фокус-группах часто звучит мнение, что «мы не живем, а выживаем» и что «страна богатая, народ бедный»: «Это не жалоба на то, что мы живем не так, как хотелось бы - тут более серьезный смысл. Это оказывается не жизнь в полном виде, а существование». Претензия о богатой стране и бедном народе адресована не к себе, а к власти в целом, добавляет Левинсон: «При этом благодарности президенту за годы благополучия тоже нет. Скорее господствует представление, что народ ограбили с реформами 1991 г., а в 2000-е жить стали лучше - но просто потому, что стали возвращать награбленное, что и так полагалось по закону». Россияне до сих пор недовольны тем, что в 1990-е гг. произошло разрушение промышленности, но сознания того, что сейчас уже постиндустриальная сервисно-информационная экономика, у них нет, отмечает социолог: «По-прежнему сохраняется ощущение бедного общества, которому нужно вернуть прошлое». Даже у богатых людей ощущение, что их богатство не является легитимным и настоящим - нет правовых средств, закрепляющих за ними это богатство, то есть сами богатые чувствуют, что «они богаты по-другому, временно».

«Крымская мобилизация» действительно исчерпывается, поскольку она не могла долго сплачивать людей - сейчас это уже фрагмент политической истории, согласен политолог Дмитрий Орлов: «Абсурдно идти по пути эскалации этой темы, тестируя граждан по «крымскому критерию», - это уже неактуально. Крымская мобилизация упростила аргументы полемизирующих сторон и усилила в обществе агрессивность, но власти это осознают, и с лета прошлого года происходит уход от этой агрессии». Поэтому некорректно говорить о насаждении идеологии госпатриотизма - напротив, Кремль транслирует новую повестку, полагает эксперт: «Опять же летом произошел откат от госпатриотизма как массированного, но не слишком содержательного курса, к теме эффективности власти, развития институтов - Кремль показывает это путем назначения [первого замглавы администрации президента Сергея] Кириенко, смены губернаторов, заявленного повышения имиджа Госдумы, попытки отказа от агрессивных заявлений и высказываний, засоряющих повестку. Сейчас нужны новые смыслы, которые бы контрастировали с агрессией 2014-2015 гг., которая была неизбежна из-за реинтеграции Крыма, - и они уже начали ее вытеснять».
Елена Мухаметшина @ Ведомости