Неизбежность распада России

Историк, исследователь и журналист из Санкт-Петербурга Даниил Коцюбинский в своей книге «Глобальный сепаратизм как преодоление «конца истории», или Что таит революция в маске?» пишет:

«В пользу предположения о неизбежности распада Российской Федерации свидетельствует, прежде всего, тот факт, что в историческом плане она продолжает традицию имперской государственности, основы которой были заложены более 500 лет назад.

А это значит, что, помимо внешнеполитических обременений, доставшихся РФ «по наследству» от СССР и Российской империи, Российская Федерация вместе со статусом «государства – продолжателя» унаследовала и те внутренние противоречия, которые на протяжении XX века уже дважды – в 1917 и 1991 гг. – приводили к распаду российского государства.

Самым тяжким среди этих «родовых недугов» является «генетическая» неспособность к полноценной (то есть не только социально-экономической, но и социально-политической) модернизации. Ибо в случае вступления России на этот путь автоматически запускается механизм нагнетания неразрешимого внутриполитического конфликта, обрекающего государство на неизбежный взрыв и разрушение.

Причины такого, в общем, пессимистического положения дел лежат на поверхности.

Московская держава (включая ее «петербургский зигзаг»), изначально была соединена и на протяжении веков скреплялась исключительно «железом и кровью». В 1917–1921 гг. рухнувшую империю воссоздали большевики, которые в течение семи десятилетий удерживали ее в состоянии тоталитарной «заморозки».

После окончательного оформления Российской Федерации как «единого и неделимого» авторитарного государства, то есть начиная с 1993–1994 гг., силовая компонента также стала одним из важнейших инструментов сохранения относительной внутриполитической стабильности державы.

Перед очередным поколением россиян, вступающим в середине второго десятилетия XX века в очередную эпоху реформаторских пертурбаций, встаёт дилемма: «Что выбрать – Родину или Свободу?». А точнее, какую Родину выбрать: единую, неделимую и несвободную – или же свободную, но уменьшившуюся территориально?

Мысль о том, что именно огромная территория, а также этноконфессиональная и региональная разношерстность обрекают Россию на гражданско-политическую скованность и вечное отставание от ведущих мировых держав, активно обсуждалась еще в начале XX века. Из такого рода рассуждений уже тогда с неизбежностью вытекал «еретический», с точки зрения догмата о «единой и неделимой», вывод: о необходимости «расчленения» Великой России на более компактные и хозяйственно самодостаточные образования. С тех пор ситуация только усугубилась.

Так же, как и Советский Союз, Российская Федерация остаётся единственной страной-гигантом, чья столица – самый крупный национальный мегаполис, в несколько раз превышающий размеры любого другого города страны.

Даже авторитарные государства-гиганты, претендующие на историческую долгосрочность, стремятся к некоторому административно-хозяйственному рассредоточению, дабы избежать синдрома «имперской воронки». То есть такого положения дел, когда государственный центр превращается в ненасытного пожирателя всех национальных ресурсов, а остальная страна – в налогово-сырьевую колонию. В этом отношении даже Российская империя и СССР были более перспективными государственными образованиями, нежели РФ. Вот лишь несколько сравнительно-показательных цифр.

К 1917 году соотношение численности населения в крупнейших городах России выглядело так: Санкт-Петербург – 2,3 млн жителей, Москва – 1,8 млн, Киев – около 700 тыс. жителей. В конце 1980-х в Москве проживало более 8,5 млн человек. В Ленинграде в 1988 году был торжественно зарегистрирован 5-миллионный житель.

Таким образом, пропорциональный разрыв между двумя крупнейшими городами увеличился – с 1,3 до 1,7 раза. Население Киева составляло 2,6 млн, то есть, как и до революции, было в 3 с небольшим раза меньшим, чем население столицы.

А вот как выглядит демографический разброс в РФ-2012. Москва – 11,8 млн, Санкт-Петербург – все те же 5 млн чел. Следующий – Новосибирск – не дотягивает даже до 1,5 млн.

Бюджетный разрыв между Москвой и другими крупными городами РФ – еще более контрастен, нежели демографический. Так, в 2012 году бюджет столицы должен превысить 1,7 трлн руб. Казна Санкт-Петербурга «стройнее» почти в 4 раза и «тянет» лишь на 430 млрд руб.

О Новосибирске приходится говорить и вовсе шепотом: 38 млрд руб. – в 45 раз меньше, чем в Москве. Ко всему этому стоит добавить, что огромная часть федерального бюджета России также расходуется в благословенных пределах Садового кольца.

Вследствие всё расширяющегося диаметра «имперской воронки» продолжает неуклонно увеличиваться «децильный коэффициент» межрегиональной дифференциации: богатые (прежде всего, Москва) становятся всё богаче, бедные – все беднее.

На этом фоне, начиная с конца 1990-х гг., происходит неуклонное снижение доли регионов в консолидированном бюджете страны. Особенно резкий скачок вниз (почти на 6%) пришелся на 2001 год, когда Кремль официально приступил к строительству «вертикали власти». Как следствие – начался рост числа дотационных и высокодотационных регионов (согласно данным Счетной палаты, в 2011 году их было 70).

Недотационными сегодня являются всего 13 субъектов РФ: Москва, Санкт-Петербург, Татарстан, Пермский край, Вологодская, Ленинградская, Липецкая, Самарская, Свердловская, Тюменская области, Ненецкий, Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа.

Выглядящая комически абсурдной пропорция между «дотационными» и «недотационными» регионами России говорит, разумеется, не о нежелании или неумении населения большинства российских территорий качественно трудиться, но лишь о глобальной неэффективности и несправедливости всего государственного устройства РФ.

Таким образом, сегодня есть более чем серьёзные основания для того, чтобы признать Российскую Федерацию неспособным к нормальному развитию, по сути, смертельно больным хозяйственно-политическим организмом.

Его сердце – город Москва – представляет собой НЕ энергичную мыщцу, равномерно обеспечивающую питанием все части государственного тела, но громадный вздувшийся и продолжающий распухать административно-финансовый пузырь, куда стекаются деньги и люди со всей страны. Что может стать с таким пузырем в весьма обозримом будущем? Вопрос кажется почти риторическим.

Куда двинется Пост-Россия?

Сама страна, то есть, органическая совокупность территорий и живущего на них населения, – разумеется, никуда не исчезнет. Однако полностью изжившие себя «москвоцентричные» векторы общественного развития сменятся новыми.

Спрогнозировать направленность этих векторов несложно. Достаточно просто принять во внимание тот основополагающий факт, что РФ по сей день остается территориально самым крупным государством в мире, занимающим значительную часть евразийского континента и непосредственно примыкающим к трем важнейшим центрам мировой хозяйственно-политической активности: Евросоюзу, Азиатско-Тихоокеанскому региону и зоне НАФТА.

В силу этого логично предположить, что возможная дезинтеграция РФ приведет к тому, что разные группы регионов, ныне входящих в состав России, утратив кремлевскую «скрепу», естественным образом обретут различные геоэкономические векторы эволюции и «притянутся» к вышеупомянутым полюсам мировой экономики.

Пост-Россия, таким образом, как бы «разбредётся» по трём различным направлениям, сохранив, разумеется, свои традиционные межрегиональные связи и продолжая играть свою «метафизическую» роль транзитного коридора между Западом и Востоком.

Тенденция к стихийной переориентации российских регионов с Москвы на новые центры экономического тяготения проявляется уже сегодня. Легче всего это заметить на примере социально-экономического развития Сибири и Дальнего Востока, всё более интегрирующихся с экономиками, трудовыми ресурсами и капиталами стран-соседей.

***
Можно, конечно, оценивать такую перспективу изменения границ как «катастрофу» и всячески пытаться её предотвратить. Но можно попытаться взглянуть в будущее по-иному, понимая, что, в конечном счёте, государства приходят и уходят, а регионы остаются.

И задача, которая стоит перед Россией и перед миром в целом, – не пытаться подлатать исторически обветшалые и давно ползущие по швам государственные формы, а обрести новые, более удобные и современные политические одежды, чтобы дать начало новому витку человеческой истории».

MayDay via Facebook

Состояние полураспада: стоит ли бояться развала страны

Если бы Джулия и Уинстон, герои романа Оруэлла «1984», хотели куда-либо сбежать, бежать бы им было просто некуда. Ведь их мир поделен между тремя огромными, но одинаково тоталитарными государствами: Океанией, Евразией и Остазией. В большинстве антиутопий речь идет о государствах, занявших либо весь мир, либо значительную его часть. И это логично: если устойчивый тоталитарный порядок возникнет, то в государстве большом и сильном. Дальше этот порядок будет распространяться до тех пор, пока не столкнется с ответной силой. Реальность подтверждает: самые жуткие тоталитарные режимы XX века установились в крупных и централизованных странах: Германия, Россия, Китай и т. д. А вот большое, но децентрализованное американское государство оказалось устойчивым к авторитарному вирусу, равно как и маленькая децентрализованная Швейцария.

Тем не менее принято думать, будто бы страна большая и централизованная — это всегда хорошо. Тогда как децентрализация, сепаратизм и сецессия — нечто дурное, архаичное, вредное.

В России эти стереотипы особенно сильны. Чего у нас боятся больше, чем повторения 1917 года и Великой Отечественной войны, вместе взятых? Гипотетического «развала страны». Российские правители входят в пантеон великих, когда оказываются «собирателями земель». И неважно, какой ценой: свой фан-клуб найдется даже у Сталина. А вот допустить потерю территорий — значит подвергнуть себя вечному проклятию. И для предотвращения «развала» оказываются хороши любые средства.

Само выражение «развал страны» похоже на заклинание. Достаточно произнести его, чтобы вызвать благоговейный ужас публики: «Вы что же, хотите развала страны?», «Да это же путь к развалу!» и т. д. Но тем больше поводов подвергнуть эту мантру критическому осмыслению, задав несколько простых вопросов. Почему принято считать, будто централизация — это хорошо? Что такое, вообще, «единство»? В чем оно выражается? И является ли Россия действительно единой страной?

Сецессия — вред или благо?

В 1993 году экономист Ханс Хоппе написал статью под названием «Национализм и сецессия», в которой напомнил о том, что капитализм расцвел в условиях европейской децентрализации: в итальянских городах-государствах, на юге Германии и т. д. Одна только Германия XVII века состояла из сотен независимых политических единиц. Принято считать, будто централизация способствует расширению рынков, снижению препятствий для потока товаров, труда и капитала. Однако Хоппе утверждает, что политическая интеграция (централизация) и экономическая (рыночная) интеграция — это разные вещи, между которыми нет обязательной связи. К примеру, небольшие государства Албания и Швейцария кардинально различаются по уровню экономической интеграции, а большие страны США и СССР обладали еще большими различиями.

Государства, как известно, ничего не производят, а только собирают налоги. Многочисленные европейские страны вынуждены были конкурировать, а следовательно, и проводить относительно либеральную политику: дабы получать от населения богатство, нужное для борьбы. В этой борьбе либеральные страны побеждали нелиберальные и забирали их территории. Этим объясняется то, что промышленный прогресс происходил в централизованных Англии и Франции. Но что происходит, когда государство разрастается до такого размера, что конкуренция перестает его беспокоить? Исчезает сам стимул: теперь уже нет внешних причин, мешающих высасывать из общества все соки. Помешать этому могут лишь внутренние механизмы. Поэтому децентрализованные государства вроде США и Швейцарии куда успешнее в деле ограничения аппетитов своих правительств, чем централизованные вроде Франции, Германии и России. Чем меньше государство, тем меньше у него возможностей следовать политике ограничения торговли. Маленькое государство просто не выживет, обложившись торговыми барьерами. Тогда как большие страны вроде России и Китая могут сами обеспечить себя многими товарами.

Вслед за политической централизацией идет принудительная культурная интеграция: центральные правительства могут открыть границы нараспашку для мигрантов, а затем еще принуждать местных к дружбе и любви при помощи антидискриминационных законов и насильственной десегрегации. Если народ, живущий в отдельном государстве, хочет улучшить свое положение, ему не остается ничего, кроме как перенимать модели поведения более успешных наций. Но в единой централизованной стране принудительная интеграция выравнивает разные культуры по одинаково низкой планке. Проще говоря, можно жить за счет других, оставаясь при этом дикарем.

Из этого всего Хоппе делает вывод, что связь скорее противоположная: политическая централизация ведет к экономической дезинтеграции, а потому он оценивает сепаратистские движения Европы не как архаичные, а, напротив, как прогрессивные. Текст был написан в 1993 году. Впереди еще был подъем централизации Евросоюза, который в итоге постарался зарегулировать все, что только можно. А главным сепаратистом Европы в итоге оказалась Великобритания, решившая выйти из ЕС.

Россия — единая страна?

Россия — страна политически централизованная, насаженная на «вертикаль власти». Но как дело обстоит с экономической интеграцией? К примеру, билет на самолет из Москвы до Екатеринбурга стоит чуть дешевле аналогичного билета до Лондона (притом что лететь на 1000 км меньше). Из Петрозаводска дешевле попасть в Финляндию, чем в Санкт-Петербург. Добраться на Сахалин, Камчатку или в другой медвежий угол нашей необъятной родины — вообще целое приключение. Аналогичным же образом дело обстоит в сфере коммерческих перевозок.

Внутри страны — значит, дорого.

В рейтинге конкурентоспособности Всемирного экономического форума Россия занимает 64-е место в мире по общему качеству инфраструктуры, 123-е — по дорогам, 24-е — по железным дорогам, 75-е — по портам и 77-е — по авиаперевозкам. Интересно, что содержание российских плохих дорог еще и обходится дороже, чем европейских, американских и китайских аналогов.

И так было всегда. Историк Ричард Пайпс в книге «Россия при старом порядке» писал о том, что в XVII веке, когда шведскими и немецкими специалистами было создано регулярное почтовое сообщение, курьеры ползли со средней скоростью 6–7 км в час, а поскольку они к тому же ездили только днем, в хорошее время года они могли проехать в сутки километров 80. Депеша шла из Москвы до какого-нибудь из важнейших окраинных городов 8–12 дней, с городами и селами, лежащими в отдалении от главных дорог, связи практически не было. И это правительственная связь! Для сравнения: гонец Дария в V в. до н. э. передвигался по Царской Дороге со скоростью 380 километров в сутки. Первая железная дорога в США была построена в 1830 году, и связывала она города Балтимор и Огайо, а к 1838 году железные дороги были уже в пяти из шести штатов Новой Англии. Первая железная дорога в России появилась в 1837 году и связывала Санкт-Петербург с Царским селом. В США 1860-х годах протяженность железных дорог составляла более 30 тысяч миль, в России 1891-го — 27 200 километров. Если в США железные дороги строились частными компаниями для частных перевозок, то в России — правительством, для улучшения управляемости и транспортировки войск.

Политически централизованное государство не заинтересовано в создании инфраструктуры, удобной обществу. Перевозка ценного сырья вроде нефти и газа в любом случае себя окупит, а для транспортировки войск нужно не так много путей. В остальном же авторитарные правители обычно не любят, когда подневольные людишки бегают туда-сюда без разрешения: долгое время российские власти старались привязать крестьян к земле. Крестьяне не могли перемещаться без письменного разрешения помещика (церковного иерарха или чиновника — для церковных и государственных крестьян). Подданные СССР долгое время были «приписаны» к заводам и колхозам. Сельские жители получили паспорта лишь в 70-е годы, а с ними и минимальную свободу перемещаться внутри страны. Таким образом, в экономическом и социальном планах Россия куда менее едина, чем США или Европа. О единстве российского пространства можно говорить лишь в номинальном и политическом смысле или в разрезе «духовности» и прочего мистицизма.

Все регионы равны, но некоторые равнее

Основанием для сепаратизма зачастую являются претензии к несправедливому распределению средств. Например, каталонцы недовольны перераспределением своих налогов в пользу других регионов Испании (в том числе и потому, что считают себя отдельным народом). Партия «Лига Севера», которая сначала выступала за независимость Падании, а теперь — за федерализацию итальянского государства, также упирает на то, что богатые северные регионы вынуждены кормить бедных южан. Несправедливость распределения средств подтачивает сознание «единства».

В России, в отличие от других империй, ресурсы всегда текли не из окраин в центр, а наоборот. Историк Сергей Сергеев в недавней книге «Русская нация, или Рассказ об истории ее отсутствия» пишет о том, что Кавказ, Закавказье и Средняя Азия были объектами постоянных дотаций из имперского центра. В 1890-х годах государство тратило на Кавказ 45 млн рублей в год, а получало — 18 млн. С 1868 по 1881 год из Туркестана в казну поступило 54,7 млн рублей, а потрачено на него было 140,6 млн. Дефицит покрывали центральные губернии. На конец XIX века в среднем на душу населения в губерниях европейской России приходилось в 1,3 раза больше прямых податей, чем в Польше, в 1,6 больше, чем в Прибалтике, почти в 2 раза больше, чем в Средней Азии, в 2,6 раза больше, чем в Закавказье. Налогообложение великорусских губерний по сравнению с окраинами было больше на 59%. Британский историк Джеффри Хоскинг в книге «Правители и жертвы: русские в Советском Союзе» писал о том, что три республики Союза — РСФСР, УССР, БССР — тянули на себе всех остальных.

Как дело обстоит сейчас? Точно так же.

Россия делится на регионы-доноры, к которым традиционно относятся Москва, Санкт-Петербург, Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа, Тюменская область (в первых двух много трудоспособного населения, в других — ресурсы), и дотационные регионы: Дагестан, Чечня и другие регионы Северного Кавказа (всего в прошлом году им выделяли 112 млрд рублей), а также Алтай, Тыва, Камчатский край и Республика Саха. Не так давно к списку прибавились Крым и Севастополь: около 40 млрд рублей в год.

Далее, помимо чистой экономики, можно вспомнить и о политических правах регионов. В составе Российской империи когда-то было Царство Польское и Великое княжество Финляндское. Оба они обладали большими свободами и льготами: имели собственную конституцию, парламент (сейм), войско и многое другое. А вот крепостное право также было практически эксклюзивным для крестьян центральных великорусских губерний. В СССР у всех республик Союза были собственные коммунистическая партия, столица, академия наук, национальная энциклопедия, радио и телевидение — кроме РСФСР, жителям которой приходилось довольствоваться «всесоюзными» (то есть общими).

Сейчас 22 из 85 субъектов РФ являются республиками. То есть располагают собственными президентами, парламентами, конституциями, имеют возможность устанавливать национальные языки. Находятся республики в основном на окраинах, и проживает в них всего 18% населения страны (во многом этот список пересекается со списком дотационных регионов). Трехсоттысячная Калмыкия — это республика, а вот 15-миллионная Москва — нет. Если в парламенте Калмыкии по одному депутату на 10 тыс. населения (27 на 277 тыс. населения), то в Мосгордуме едва ли наберется по одному на 300 тысяч. Мосгордума просто обречена на то, чтобы быть декоративным институтом, уже исходя из одного этого факта.

Однако самое интересное — за что российские регионы получают деньги и политические вольности. Например, не так давно из Чеченской республики пришли новости: ныне там устраивают облавы на гомосексуалов, сажают их в специальные тюрьмы, бьют и пытают. Заняты этим, что характерно, местные полицейские. Были из тех мест и другие занимательные вести: например, женщины не могут появляться на улицах без платка, зато школьницу могу насильно выдать замуж за пятидесятилетнего начальника ОВД. Поощрением всего этого и оказываются миллиарды ежегодных дотаций. Если вы попытаетесь выяснить в интернете, где же еще приняты публичные расправы над геями и женское рабство, с большой вероятностью наткнетесь на то самое запрещенное, но не побежденное Роскомнадзором Исламское государство.

Таким образом, центральная власть поощряет в регионах вовсе не развитие и привлечение инвестиций, а условную «чеченскую модель» — жесточайшее подавление инакомыслия и пестование архаичных нравов. И такая ситуация устраивает всех: региональные власти получают карт-бланш на любые безобразия и заветные бюджетные миллиарды, центр — желаемую лояльность и необходимые 146% голосов на «выборах». Всем остальным жителям страны, конечно, приходится жить бок о бок с результатом такой селекции: терпеть свадебные кортежи со стрельбой на улицах своих городов и тому подобное. Но ради «единства страны» — чего бы не потерпеть?

Развал страны: стоит ли его бояться?

Представим, что завтра случилась некая катастрофа (например, один метеорит рухнул на Кремль, а другой — на Белый дом) и центральная власть в России просто исчезла. Больше всего пострадают дотационные национальные республики, лишившись своих миллиардов, а центральные регионы, где проживает большинство населения, лишатся необходимости перечислять свои кровно заработанные деньги на кормежку соседских республиканских правительств и спонсирование шариатских расправ над людьми.
Но главное то, что на угрозы об опасности «развала страны» можно отвечать простым вопросом: а развалится, собственно, ЧТО? Властная иерархия, идущая из Кремля? Единая сеть политического сыска по всей стране?

Ведь в Санкт-Петербурге и сейчас живут по одним правилам, а в Чечне — по каким-то другим (причем различаются они фундаментально, а не в деталях, как в США). Название правящей партии «Единая Россия» в стране, где проще и дешевле выбраться за границу, чем в соседний регион, — это похоже вообще какой-то юмор. Как говорили одни из героев «Игры престолов»: «Что мертво — то умереть не может». А что развалено — развалиться.

Есть ли настоящие причины бояться «развала страны»? Конечно. В краткосрочной перспективе резкое исчезновение центральной власти из уравнения может привести к насилию, кризисам и другим катаклизмам (а в долгосрочной, как говаривал Кейнс, «мы все мертвы»). Но интересно, что именно таким результатом часто заканчивались усилия центральной власти по наведению «единства». Иван Грозный проводил кровавую политику политической централизации: уничтожал знать (бояр) целыми родами, окончательно растоптал новгородские претензии на автономию, целыми сотнями переселял семьи из одних подвластных городов в другие. Итог? Смутное время. Николай II, Временное правительство, Белое движение — все они цеплялись за «единство страны» (включавшее тогда Польшу и Финляндию). Времена меняются, но только не российские методы поддержания централизации. Мы живем в удивительной ситуации, когда есть более сотни миллионов людей, говорящих на одном языке и принадлежащих одному культурному полю, — эти люди легко бы обросли паутиной социально-экономических связей. Но кто этому мешает? Центральная власть своей политикой, причем проводимой под лозунгами «недопущения развала». Почему так происходит? Древний латинский принцип гласит: «Разделяй и властвуй». Для того чтобы властвовать, имперскому центру действительно приходится разделять: уничтожать подлинные социально-экономические связи внутри страны. Как показывает история, обычно наступает момент, когда центральная власть дает слабину и распад оказывается неизбежен.

Отсюда выходит лишь один способ избежать распада, а заодно и по-настоящему связать воедино разрозненное пространство России. Для интеграции экономической нужна децентрализация политическая — она вполне достижима в рамках одного государства. Проще говоря, Россия должна стать федерацией не только по названию. Нужно сократить полномочия центральной власти, уравнять регионы в правах, сократить до минимума количество средств, которые можно перераспределять (налоги должны оставаться в регионах). Силы МВД должны набираться и работать по месту жительства, дабы покончить с возможностью «разделять и властвовать», отправляя московский ОМОН подавлять демонстрации во Владивостоке, а бурятский — в Москве. В этом случае регионы окажутся заинтересованы в том, чтобы развиваться самим и развивать экономические связи с соседями, а не в том, чтобы лебезить перед центром за дотации. Стимулы перестанут отражаться в кривом зеркале российской централизованной политики: создание условий для бизнеса, привлечение инвестиций, строительство инфраструктуры — все это будет поощряться, а вот дикие средневековые нравы — нет. Менее успешные регионы вынуждены будут перенимать опыт более успешных (в противном случае — столкнутся с нищетой, недовольством и оттоком населения). Если такой вариант не устраивает, всегда есть примеры Австро-Венгерской, Британской и прочих империй. Да, они распались. И что?
Михаил Пожарский @ Reed Media via Facebook

Клоунада, зрители и концепт «народа»

«Когда кончится вся эта клоунада?» — этот вопрос блуждает в недрах нашего общества, в самых разных его сегментах. Иногда вопрос ставится по-другому: «Как она кончится?»

Два года назад считалось, что, как только телевизор изменит вектор, вся клоунада рассеется, как марево, в одночасье. Сейчас так уже мало кто думает.

1.

Публичная сцена российской общественной жизни заполнена странными спикерами: телеведущими, депутатами, церковными чинами, военными экспертами, министрами, — которые в совокупности образуют огромный пул, ежедневно производящий заявления, образы, символические действия. В целом все это представляет собой как бы гигантское сатирическое ток-шоу, своего рода «Куклы». Но куклы теперь не гуттаперчевые, как это было во времена старого НТВ, — в виде кукол выступают сами люди.

Сатирический аспект настолько силен, что зрители годами не могут привыкнуть к тому, что условные «Милонов», «Васильева из Министерства обороны» или «министр культуры» — это люди, которые «действительно могут так думать». Постоянно преследует чувство, что это актеры, которые «играют», являются новым «коллективным Жириновским», некоей умышленно конструируемой ролью.

До каких-то зрителей постоянно доходят слухи о том, что «Дмитрий Киселев» — это просто роль, а как только он выходит из эфира, то оказывается совершенно другим человеком. И спикеры, истерически кричащие друг на друга в эфире, покинув студию, усаживаются пить чай и приятельски обсуждают реальные текущие дела.

Другие зрители, более встревоженные, развивают в себе «стокгольмский синдром», т. е. думают: «Хорошо, что это просто клоуны, ведь могло быть и хуже». Скажем, в отношении Всеволода Чаплина часто говорили: «Уж лучше пусть эти клоунские радикальные высказывания, явно анекдотичные, чем те реально страшные мракобесы, которые там у них есть». Или: «Ну что уж там Кургинян, он явно ненормальный, а ведь может прийти Гиркин, у которого руки по локоть в крови».

Третьи зрители стараются оградить себя от этой сцены, заявляя: «Я просто стремлюсь создавать сам себе хорошие новости каждый день» (Сергей Пархоменко). Или: «Надо устремиться в реальное благоустройство на муниципальном уровне» (Юлия Галямина). При этом, когда очередной телевизионный клоун ломится в помещение «Мемориала» со съемочной группой, они тоже не могут оставаться в стороне и оказываются вовлечены в производство реакции на «клоунаду».

Иначе говоря, общество обживает сложившуюся ситуацию разными способами, зачастую даже радикальными. Например, многие высказывали мнение, что всё, что теперь говорит и делает Венедиктов, включая приглашения в эфир лидеров «движения клоунады», — это не «разложение», а, наоборот, форма сознательного юродства...

2.

Тем не менее встает вопрос: репрезентацией чего является клоунада? Ведь всё, что происходит на сцене, — политика, общественная жизнь — является в широком смысле «представительством», которое устроено сложнее, чем простое делегирование полномочий. В древности власть родилась из простого факта выборов военного вождя членами дружины — вождь становился «репрезентацией», «представительством» своего племени. Но с ростом сообществ менялся характер этой репрезентации.

Канторович проанализировал представительство в монархии, Шумпетер — в партийной демократии. Наступила эпоха медиа — и теперь перед нами мир персонажей, каждый из которых «представительствует» примерно так же, как работает метафора в научном и художественном языке. Метафора отсылает к чему-то (т. е. является репрезентацией), но одновременно она содержит и новизну. Метафора, как и «социальное понятие» в концепции Козеллека, содержит в себе и прошлый опыт, и яркость сегодняшней констатации какого-то феномена и одновременно устремлена в будущее, носит «проектный», предсказательный характер. И вот перед нами сегодня огромный диверсифицированный мир персонажей политической сцены, образующих коллективного клоуна. Что это значит?

3.

Есть три известных объяснения этой девиации. «Социологическое» объяснение представлено прежде всего «гипотезой Гудкова–Дубина–Левинсона» (и вообще всей деятельностью «Левада-центра», ныне объявленного «иностранным агентом»). Оно сводится к тому, что российское общество уже в 90-е годы и далее было поражено безволием, у него подорваны «жизненные силы». Оно не смогло пережить тяжелый транзит от советской системы к иной и впало в «аномию». Клоунада является неизбежной «плесенью», которая быстро и органично заполняет собой поверхность аномичного общества, как ряска — заболоченный пруд.

Второе объяснение — «политическое», т. е. «конструктивное». Клоунада как способ манипуляции обществом в системе «управляемой демократии» была сконструирована в лабораториях Владислава Суркова, прошла апробацию в «молодежных движениях», в сетевой травле либералов, в телепрограммах еще середины нулевых — и в дальнейшем не просто стала одним из инструментов манипуляции, а разрослась до центрального элемента при переходе от «управляемой демократии» к «персоналистскому режиму».

Третье объяснение — «онтологическое». Самой значимой фигурой этой онтологии является писатель Владимир Сорокин, которого широко читают в России с тех пор, как он написал «День опричника», «Сахарный Кремль» и «Теллурию». На стороне «гипотезы Сорокина» в качестве «объяснительной схемы» в глазах зрителя выстраивается и значительная часть русской литературы, от Гоголя до Булгакова. Суть этой гипотезы сводится к тому, что клоунада — это не девиация, а норма.

Можно даже легко соединить все три объяснительные схемы, так что получится одна, очень мрачная: обессиленное общество при участии политических инженеров приведено к норме. А эти безвкусно одетые, плохо говорящие, манерные, откровенно глупые люди, лишенные всякой респектабельности и достоинства, — это и есть репрезентация самого общества.

4.

Благодаря чему клоунада однажды кончится? Простирающийся от одного края до другого и уже кажущийся бесконечным мир милоновых и ямпольских, ряженых казаков, постоянных участников политических ток‑шоу и многочисленных партсъездов или патриотических конференций, новых когорт молодых лдпровцев, заслуженных ветеранов публицистики, экспертов по всем вопросам, сетевых самодеятельных и нанятых борцов с внешним и внутренним врагом, министров культуры и спорта, и проч., и проч. — куда все это денется? Здесь самый сложный момент.

Очевидно, что оно не исчезнет в результате воображаемой революции, дворцового переворота, честных выборов, поскольку все это совершенно убежденные люди, построившие свою жизнь и мышление вокруг этой игры. Даже если помыслить себе политическую ситуацию, при которой возможна «люстрация», все эти люди будут продолжать жить, «творить» и наполнять книжные магазины своими сочинениями на тему «Россия в войне третьего тысячелетия».

Политическое укрепление «либерального меньшинства», а точнее, борьба за его сегрегированное представительство и вовсе не является решением проблемы. Ответ, видимо, лежит в области конструирования политического концепта «народ». Если вся эта клоунада претендует на то, что она репрезентирует «народ», то тем самым она и конструирует этот «народ 85%». Значит, клоунада может уйти, вновь понизиться до своего естественного маргинального статуса только в результате того, что немецкие романтики называли kulturkampf, «культурная борьба». Это не просто «просвещение» или создание жанрового разнообразия внутри национальной литературы — собственно говоря, это и есть конструирование концепта «народ». Это создание такого народа, который и является владельцем, потребителем и создателем того культурного разнообразия, за которое идет борьба.

Иначе говоря, мы теперь находимся в ситуации, когда борьба за сохранение «либерального меньшинства» безнадежна, а вся перспектива связана с разрушением культурной связи между «клоунской сценой» и «народом». Неизвестно, возможна ли такая культурная борьба как некое большое, сетевое движение. Неясно, кто и как должны стать его спикерами. Но когда смотришь на некоторые возникающие сегодня «узлы», «хабы», вокруг которых стягиваются сторонники культурного разнообразия, видно, что борьба за «народ» еще не кончена. И еще можно попробовать выйти за контур «любит наш народ всякое говно» и строить поведение не на «встречной клоунаде», а на классической респектабельности.

Наивно? Да. Любые элементы «социального понятия», направленные в будущее, всегда выглядят наивно по сравнению с хорошо налаженной, спекшейся и непобедимой картиной повседневности.

Александр Морозов via @lambdadmitry

Борьба с унынием методом «от противного»

На просторах рунета царит уныние. Все плохо. Все бессмысленно. Страна сползает. Экономика падает. Нас втягивают в войну. Власти всех гнобят. Вокруг зомби. Они заполонили все.

Вы прослушали краткое содержание примерно двухсот экранов френд-ленты. Вкрапления «про детей», «про весну» и «новости науки» (не нашей, как обычно) только оттеняют мрачный общий фон.

Население в целом тоже, говорят данные опросов, невесело настроено. Эйфория «вставания с колен» ушла в прошлое, реальность сегодняшнего дня вызывает тревогу и плохие предчувствия. 

В общем и целом дела наши и правда не очень, и впасть в уныние тянет. Но если подумать, из перечня «все плохо» то, что плохо – то неправда. А что правда — то не так уж плохо.

Давайте начнем с правды.

Страна сползает. Святая правда: сползает и всенепременно сползет. И давно пора.  Если в историческом масштабе, то на наших глазах подходит к концу существование еще одной империи, ну и славно, все они там будут. А уж жалеть именно эту, которая кровь пила не столько из далеких колоний, сколько из собственных граждан, которая под любое свое деяние миллионы трупов подстилала, уж точно не приходится. Не знаю, утихомирится ли она примерно в нынешних границах в роли региональной державы, или разделится в конце концов на более приемлемые для нормальной жизни части, но расширяться и нагибать соседей уже вряд ли сможет. Имперский пафос выгорел об Украину. То, что осталось, собрали в газетку, и этой дозы хватит только на маргинальное меньшинство имперски-зависимых в качестве заместительной терапии. Ну и пусть их. 

Что касается конкретной инкарнации данного режима, то он еще, конечно, поскрипит сколько-то, земля как есть богата: не все еще дожрано, есть за что держаться. Но, в общем и целом, вопрос решен. Причем, чем больше они дергаются, тем безнадежнее вязнут. 

Нас ждет период слабого, бедного, неуверенного в себе государства. Что, конечно, может быть чревато серьезными рисками и будет плохо для многих сторон жизни, но в долгосрочной перспективе сдувшееся государство – это то, что является нашим единственным шансом на выход из задницы. Если у них не будет больше сил и средств все регулировать и контролировать, все подгребать и замыкать на себя, общество сможет что-то делать самостоятельно. И в процессе почувствовать свою силу, убедиться, что многое получается лучше, быстрее, дешевле, толковее, чем у государства, что можно рассчитывать на себя и окружающих, а не только на «власть». И это может стать первым шагом в преодолении доставшейся в наследство от советских времен  выученной беспомощности. За последние годы мы не раз и не два убедились, что наше общество способно действовать эффективнее, чем государство. Пока власть могла все эти тенденции ревниво пресекать, а проблемы заливать деньгами. Теперь не сможет. И мы имеем шанс увидеть много интересного в ближайшие годы.

Экономика падает. Тоже правда. Причем это как раз тот случай, когда она не сможет грянуть оземь и преобразиться, подобно Василисе. Будет падать и дальше. Уровень жизни проседает, и у многих просядет очень чувствительно. Это грустно. Это опять заставит людей выживать, это создаст запредельную нагрузку на нашу слабую социальную сферу.

Но прежде чем погружаться в уныние, давайте подумаем об альтернативах.

Что, если бы она не упала? Что, если бы цена на нефть вместо падения росла бы и росла? Думаете, все ограничилось бы еще дюжиной распилочных олимпиад-чемпионатов? Еще сотней-другой дворцов и шубохранилищ? Нет, боюсь, в этом случае мы бы с вами читали сводки с фронтов гибридной войны не только в Украине, но и бог знает где еще – границы у нас длинные, нам и семь тысяч верст тоже был бы не крюк. 

Сколько еще европейских политиков бы подкупили, сколько провокаций устроили, насколько ухудшилась бы ситуация в мире в целом. Сколько бы было еще вложено в пропаганду, повышая ее качество и широту охвата, насколько сильнее бы влезли в школы и вузы, сколько знаменитостей бы купили и сколько молодняка совратили бы, предлагая деньги и «перспективы» в обмен на идейность.

А так – нет и не будет ничего этого.

Беднеть, конечно, невесело. Но мы в последние годы потребляли как страна если не первого, то второго мира, имея уровень государства и экономики как у страны мира третьего. Что ж, эта хлестаковщина кончилась. Приехал всамделишный ревизор, по имени Реальность, немая сцена. Придется по одежке протягивать ножки, и это лучшее, что могло с нами случиться, пока мы еще больше кредитов не набрали и еще десяток мегапроектов не начали. Придется думать про свою ситуацию больше, чем про то, уважает ли нас Америка. Придется включить голову и оценить реальное положение дел. Начать меньше потреблять и больше делать. Здоровое и полезное состояние, я считаю. 

Быстрое обеднение государства – это, конечно, удар по конкретным людям и семьям, но одновременно это и удар по патернализму. Сверху ждать больше нечего. В условиях кризиса станет все более очевидным, что мы живем по известному анекдоту: власть не будет меньше потреблять, это мы станем меньше кушать. 

На фоне постоянного повышения уровня жизни сколько ни показывай рядовому гражданину дворцы и виллы депутатов, у него это протеста не вызывает. Ну, да, они ж начальство, что ж им, в нищете жить? Пусть делают что хотят, если лишние деньги есть, лишь бы нам жилось с каждым годом лучше. При дешевой же нефти все меняется: уже не власть, присвоив себе национальные богатства, кормит с барского стола население, а население содержит власть на свои налоги, и оплачивать дворцы и яхты из своего кармана оно вряд ли захочет. Чем скорее люди начнут считать деньги и прослеживать их перемещения, тем быстрее будет расти их гражданская компетентность. По обучающей силе с подсчетом денег мало что может сравниться. 

Конечно, есть риск, что падение перейдет в пикирование, если цена на нефть совсем рухнет. Если в одночасье перестанут платить бюджетникам и пенсионерам, масштаб бедствия станет таким, что уже никому не поможешь, только гуманитарной помощи от мира ждать. Это было бы плохим вариантом, но пока на него ничто не указывает. Пока все просело достаточно, чтобы протрезветь, но не настолько, чтобы терять голову от паники. То, что нужно. 

Ввязывают в войны. Ну да, ввязывают, никогда не знаешь, что следующее придумают. Но опять же. Настоящий ужас был – и у меня тоже был, до сих пор на здоровье сказывается, – два года назад. Когда отсюда вопили «Путин, введи войска, танки на Киев!», а украинская часть френд-ленты деловито обсуждала тактику партизанской войны и собиралась под танки ложиться. Вот тогда ужас разрывал изнутри.

Если бы у них получилось, мы сейчас наблюдали бы разорванную пополам Украину, лишившуюся портов и большей части промышленности, огромную полубандитскую Новороссию в ужасном гуманитарном состоянии. А у себя – лопающуюся от самодовольства, позволяющую себе все и вся власть и вконец развращенных имперскими успехами сограждан. А уж телевизором можно было бы тараканов травить – включил на пару минут, и все живое сдохло в радиусе 5 метров.

Всего этого нет и уже не будет, благодаря прежде всего героизму и самоорганизации украинцев, а также спокойной твердости и профессионализму коллективного Обамы-Меркель. А еще благодаря здравому смыслу российского населения, которое, если смотреть не на слова, а на реальность, на провокацию всерьез не повелось. Помните одиноко мерзнущих тетенек в палатках «для Донбасса», которым никто ничего не приносил? Антиукраинские митинги, собирающие десятки городских сумасшедших, если без административного ресурса? Ни одной реальной массовой общественной инициативы, никаких реально собранных денег, никаких очередей в военкоматах. Страшно подумать, что могло бы быть, если бы действительно 86% консолидировалось под лозунгами «возрождающейся Империи». Но дураков нет. Реакцией был бессознательный саботаж основной массы населения – это при таком запредельном уровне пропаганды. 

Если бы не тысячи погибших, можно было бы вообще считать нынешнее положение дел хеппи-эндом. Вот только людей не вернуть. 

Власти, безусловно, сволочи и гнобят. Болотные процессы, дела по 282, Савченко, «иностранные агенты». Но поминать по каждому поводу 37 год неприлично, мне кажется. Уровень репрессий на данный момент даже не сравнился с брежневским. Если сравнить по уровню репрессий инакомыслящих сегодняшнюю Россию с Америкой времен Маккарти, Испанией времен Франко или с Чили времен любимого многими Пиночета, у нас еще ничего. Средней паршивости диктатура.

Не сравнить даже ситуацию Надежды Савченко с тем, как при «демократичном» Горбачеве умер от голодовки на зоне Анатолий Марченко. Тогда почти никто не знал, что происходит. Человек вел свой с ними бой практически в одиночку. За Надежду переживает не только вся Украина, но и большая часть мира, и многие в России. Ни одно нарушение ее прав не остается безвестным и безнаказанным, и это знает каждый исполнитель, и заказчик, конечно. 

Слушайте, а с чего бы это нам вдруг проснуться однажды утром и обнаружить у себя уровень свобод как в Швейцарии? За что бы нам такое полагалось? 

Жить при диктатуре противно и временами страшно. Но полвека назад так жило пол-Европы и вся Латинская Америка. В огромном Китае уровень репрессий и сейчас выше, чем у нас. Жители этих стран чем-то хуже нас? Им можно было в этом «противно и страшно» жить десятилетиями, делая что возможно, сохраняя ценности и воспитывая детей, а нам сразу только удавиться, раз Швейцарию не подвезли?

Да, может стать хуже. Власть уже готовит себе развязанные руки на случай будущих столкновений с кем-нибудь помассовей и позлее, чем ботаники на Болотной, и чтоб все по закону, как они любят. Но вопрос, когда и если до этого дойдет, много ли будет желающих взять на себя кровь ради уже потерявшей лицо власти? Оно ж так всегда и бывает – диктаторы строят и строят репрессивный аппарат, вроде все предусмотрели, а потом – сюрприз – к тебе уже идут с лопатой, и ни одна сволочь не заступится.

От всего этого не легче тем конкретным людям, что попали в жернова. Вот их и стоит поддерживать, там всегда руки нужны и деньги. Но какой смысл в ответ на каждую бредовую идею какого-нибудь, прости Господи, депутата, начинать пугать себя и других грядущим 37 годом? Какой 37 год, я вас умоляю. Все средства, выделенные на расстрелы и рытье могил, быстренько разворуют. Им еще детей в английских частных школах учить и женам лабутены покупать. А бюджет не резиновый. 

Массовые репрессии – удел режимов, рвущихся к вершине будущих свершений под лозунгами великих идей и расходующих в этом порыве людской капитал. У нашего убогого – ни вершин, ни идей, ни будущего. Истрачен и людской капитал, мы и так по необъятной территории размазаны тонким слоем, как масло на кризисном бутерброде. 

Все, что может наш режим – подыхая, покусать кого-то. Что тоже, конечно, малоприятно и ни к чему, так что загранпаспорт с открытыми визами не помешает. Не думаю, что они будут закрывать границы – зачем? Если бы все те, кто уехали за последние годы, были сейчас здесь, вечер бы уже давно перестал быть томным. А так предохранительный клапан работает, всем удобно.

Теперь про неправду.

Про зомби, которые заполонили все.

Возможно, конечно, вам не повезло, и вы работаете в окружении тех, кого прозвали «ватниками». Есть такие специальные анклавы, обычно связанные с ВПК или другими госпоркорациями. Тогда сочувствую, там да, даже воздух какой-то спертый.

Но, в общем и целом, никаких «зомби» нет. Я довольно много езжу, общаюсь с коллегами из социальной сферы, это женщины, с довольно низкими заплатами. Иногда в поезде с кем-то разговоришься. Угар, который был в 2014, прошел уже даже у пенсионеров. А у тех, кто моложе, его и не было, не считая представителей специфических профессий, вроде охранников из бывших военных, или работающих в идеологической сфере. 

Мне вот пишут: «Идет нагнетание, как будто готовят страну к войне – и не вижу, чтобы люди негативно к этому относились. Верят, что кругом враги?! Что все хотят России зла? Как можно в это верить, если немного задуматься? Как можно, зная, чего достигло, к примеру, американское общество, называть американцев тупыми?».

Слушайте, ну давайте вспомним тех же американцев полувековой давности. Во времена Маккарти, во времена вьетнамской войны. Они верили, что все вокруг шпионы? Что народ крошечной страны на другом конце земного шара достоин напалма? Были ли они тупыми агрессивными зомби? Можем ли мы назвать их тупыми «зная, чего достигло американское общество»? Они просто люди. Люди подвержены групповой динамике. Люди внушаемы. Люди слабы перед древним разделением на «свой-чужой». Все люди по любую сторону любого океана.

Просто есть общества, где правила игры способствуют осознанию неверных решений, принятия ответственности за них и их исправлению. Независимая пресса, независимые суды, контроль общества за расходованием средств, принцип «нет налогов без представительства», вот это вот все. Это же не для развлечения все придумали, и держится оно не на одних только светлых идеалах. Это правила, которые обеспечивают обратную связь и возможность коррекции неверно принятых решений. Чтобы заигравшись в «нагнетание» можно было отступить, а виновных в нем наказать.

А есть такие общества, где наоборот. Накосячив, власть вынуждена становиться еще агрессивнее и продолжать «нагнетать», пока не началось. Обратная связь тщательно обрубается, другая точка зрения делается недоступной или даже опасной, уровень ответственности общества снижается, а с ним и качество суждений. Какой смысл разбираться в вопросе, если от тебя все равно ничего не зависит?

Люди всюду похожи, это правила разные, и их влияние на людей разное. Переводить фокус внимания с качества правил на качество людей – значит создавать и продвигать ложь. Зачем?

Я понимаю, зачем это власти, им нравится идея про «народ, не готовый к демократии», «народ, любящий сильную руку». Эта картинка старательно поддерживается тысячами проплаченных постов, статей и «соцопросов». Я не понимаю, зачем подыгрывать? 

Но это большая тема вообще, тот кайф, с которым наша оппозиционно настроенная публика любит причитать про «тупых зомби» и «страну гопников». Заслуживает серьезного исследования или как минимум отдельной статьи, на самом деле.

Призываю ли я к оптимизму? Да нет. Просто к адекватности оценок и к присутствию духа. Дело не в том, чтобы не писать о плохом, а только постить котиков и салатики. Но, кажется, Шэрон Стоун как-то сказала, что, чудом выжив после кровоизлияния в мозг, не может всерьез расстраиваться из-за морщин на лице. Я примерно об этом. О точке отсчета, о масштабе. Если смотреть изнутри момента, слишком многое кажется ужасным. А отстраненно, в масштабе истории все иначе. 

Тот, кто из-за некоторого числа маргиналов, носящихся с любовью к Сталину, начинает предрекать возвращение сталинизма, наверное, забыл, что такое сталинизм. И я не понимаю, почему триста человек с цветами у могилы Сталина – это «кошмар — страна катится в ад», а тридцать тысяч с цветами на марше памяти Немцова – это «как нас мало, бедных, скоро всех перебьют».

Тот, кто при каждом удобном случае повторяет «Бывали хуже времена, но не было подлей», наверное, просто плохо знает историю своей страны. Если честно, почти все времена в ней, за считанными светлыми исключениями, были и хуже, и подлей. И оставаться человеком почти во все времена было на порядок сложнее, чем сейчас, и делать что-то осмысленнее было куда труднее. При этом люди в них жили такие же, как мы, и заслуживали всего этого ничуть не больше, чем мы. Хотя бы из уважения к их страданиям не стоит сейчас изображать из себя главных бедняжек.

Если сменить масштаб и точку отсчета, можно увидеть, что главные процессы происходят не на уровне вопросов «про политику». Внутри, в глубине, происходит медленное, но верное исцеление. Ко мне обращаются молодые мамы, расстроенные тем, что кричат на детей, а иногда и шлепнут. Когда они рассказывают о своем детстве, в нем сплошь и рядом нормой были ремень, оскорбления, крик и ответ «сама виновата» на попытку рассказать о сексуальном абъюзе. Когда мы доходим до детства их матерей и бабушек, там зачастую такой лютый ужас, что хочется сесть на пол и скулить. А сейчас их милые внучки и правнучки приходят, сокрушаясь, что вчера не смогли обнять ребенка, а вместо этого прикрикнули. И в этом смысле мы точно движемся из самых темных слоев инферно вверх.

Пройдите вечером по центру Москвы, по дворам. Везде в окнах горит свет, везде в больших комнатах люди учатся. Английский, испанский, цигун, йога, хастл, танго, воспитание детей, вождение автомобиля. Мы ожидали падения потока кандидатов в приемные родители из-за кризиса – в реальности мы не справляемся с потоком, все группы переполнены. Благотворительные фонды отмечают интересную вещь – с приходом кризиса снизился объем пожертвований за счет суммы среднего пожертвования. При этом число актов пожертвования у многих даже выросло. Люди отдают сколько могут, но не сбрасывают с себя обязательств.

В этом месте со столичным снобизмом обычно говорят: «Москва – не Россия». Но, во-первых, в Москве живет десятая часть России. Во-вторых, в большинстве крупных городов, в которых в сумме живет больше половины населения, очень похожая картина. Те же молодые мамы, те же курсы всего и вся по вечерам, те же приемные родители, та же готовность помочь ближнему по возможности. Им просто тяжелее жить, а так все то же. 

Довольно странно, кстати, что больше всех ноют и стонут вовсе не политзаключенные, и не самые бедные, и не заложники бюджетной медицины, а те, кто живут более чем хорошо, имеют кучу возможностей и при этом презирают провинциальных пенсионеров за то, что тех «все устраивает».  

Вот человек, профессиональный социолог, съездил в город Елец, поговорил с людьми. Его вывод: старики поддерживают власть, потому что никогда в своей жизни так хорошо не жили (и это правда), люди среднего возраста боятся высказываться, но выражают свое отношение «невербально» (уж не знаю, что они делали – губы поджимали, глаза закатывали, вздыхали – арсенал средств говорить формально одно, показывая, что думаешь другое, очень велик), молодежь – «ругает почем зря». Выборка небольшая, но полностью совпадает с моими впечатлениями.  

Мы находимся на финальном участке долгого и жестокого исторического марафона. Да с чего бы мы должны были прибыть сюда, сияя здоровым румянцем общественной активности, играя сильными мускулами демократии и гордо расправив плечи правового общества? Приползли как смогли. Конечно, очень жаль упущенных в последние годы возможностей. Конечно, очень больно за всех пострадавших. Но именно сейчас на мироздание грех жаловаться – оно в общем и целом явно за нас. В кои-то веки. 

Людмила Петрановская @ Spektr

Приговор для России на десятки лет

Мы обсудили с Андреем Мовчаном сценарии развития России в ближайшие годы и, в частности, вопрос, следует ли из его выкладок, что, используя резервы, власти попытаются дотянуть до 2018 года, когда состоятся выборы президента, а потом планируется национализация экономики и резкое движение в сторону советской экономики:

– Я бы по-другому сформулировал. Я бы сказал, что пока резервы существуют, власть будет использовать их. С одной стороны, власть понимает, что это все-таки эффективнее [чем нерыночные механизмы экономики]. Власть все-таки привержена некоторым рыночным принципам, например, рыночному ценообразованию, движению капитала – по всем действиям власти видно, что они не мыслят сегодня экономику без этих элементов. И с другой стороны, власть понимает, что на левом, популистском поле, она проигрывают не только технически, но и риторически, что есть агенты, которые лучше это поле могут обслуживать. Но по мере того как эти ресурсы будут исчерпываться – потому что без реформ они, конечно, будут исчерпываться, – власть вынуждена будет переходить к левым методам, поскольку левые методы очень хорошо продлевают жизнь режимов, правда, на некоторое время. Они сбивают экономику, но жизнь режимов продлевают. На какой срок – сказать сложно. Учитывая, что в России достаточно мощная экономика, они могут продлить жизнь режима на десятилетия. Наверное, масштаб именно так измеряется – еще 5 лет, потом еще 10 лет, потом еще 12 лет...

– Сейчас можно слышать предположения, что власть пойдет на ограниченные экономические реформы, все вспоминают Алексея Кудрина (бывший министр финансов России, который принял предложение стать главой совета Центра стратегических разработок. – Прим. РС). Но вы считаете, что власть пойдет в другую сторону?

– У власти не очень много сторон, чтобы ходить. У власти есть сегодняшняя повестка и политика, которые очень гармоничны. Они очень неэффективны, но абсолютно гармоничны. Это такая командно-административная экономика, использующая наследие высокой цены на ресурсы, очень пассивная с точки зрения экономической. Это будет вызывать дальнейшую рецессию, но эта рецессия очень медленная, спокойная, внутри нее есть локальные мелкие драйверы, которые позволяют держаться дольше, и так далее. Какие-то "правые" реформы – отдавать контроль за экономикой, менять структуру, привлекать иностранный капитал – плохи тем, что они, безусловно, вызовут резкое падение ВВП. Никогда правые реформы не вызывали моментального роста ВВП. Реструктуризация экономической ткани вырывает пласты, и та же коррупция, которая управляет сегодня развитием экономики, будет умирать большими кусками, разрушая структуру. И все страны это получали. Мы это получали в начале 90-х, когда были "правые" реформы, Польша это получала в то же время, Бразилия периодически через это проходит такими скачками, когда правеет, и каждый раз это плохо оборачивается на несколько первых лет. А наша власть очень боится потери рейтинга, потому что она держится на поддержке большинства, и никаких других способов удержаться у нее нет. Поэтому при проведении "правых" реформ я бы власти не дал и трех лет. Думаю, что настоящие "правые" реформы через три года просто приведут к смене власти. И учитывая достаточно сильные патерналистские традиции в России, эта смена будет отнюдь не на более правых, а скорее она будет на коммунистов или кого-то в этом роде. Поэтому я думаю, что "правого" варианта у власти просто нет. В кулуарных разговорах с вменяемыми представителями власти, если им говоришь, что нужны правые реформы, они отвечают: приведите нам хотя бы 40 процентов населения, которые поддержат такие реформы, и мы тут же на них пойдем.

– Власть уверена, что она в состоянии справиться с ухудшением уровня жизни? Недавно были опубликованы данные о рекордном падении индекса потребительского доверия, то есть люди перестали покупать, перестали планировать покупки, ограничивают себя в тратах. И когда вы описываете возможный сценарий после 2018 года, совсем уже напоминающий советские времена, это означает, что люди должны будут вернуться к уровню потребления Советского Союза. Вы считаете, что общество в состоянии это перенести?

– Я не думаю, что 2018 год будет рубежом. Просто вокруг 2018 года постепенно будет происходить советизация [экономики] – по мере того как нужно будет заполнять наиболее серьезные дыры из-за падения потребления, падения производства, падения экономики, падения уровня жизни. Падение на 1-2 процента в год ВВП – все равно в горизонте 10 лет не очень большая цифра. Это кощунственно звучит, но это так, – таким образом через 10 лет мы вернемся в район 2000 года. А это не так страшно, это было достаточно стабильное и нормальное время. Люди жили намного хуже в 90-е или в 80-е, и тем не менее в стране не было серьезной социальной нестабильности. Этого, я думаю, власть как раз не боится, понимая, что население очень эластично, населению куда больше нужен низкий уровень риска, чем высокий уровень дохода. Российское население готово на малое, но более гарантированное и без рисков социальной нестабильности. Поэтому я думаю, что резерв у власти здесь еще достаточно большой.

– Результаты опросов говорят, что есть немало людей, которым государство не нужно, они готовы обходиться сами. Но когда вы описываете сценарий советизации – это означает, что будут закручиваться гайки, которые не позволят людям самостоятельно действовать?

– Нет. Когда я говорю о советизации, я имею в виду не отказ от частной собственности – как формы собственности. Несколько принципов современной власти включают в себя частную собственность, рыночное ценообразование, свободное движение капиталов, свободный курс валюты, отказ от которых будет происходить, наверное, в последнюю очередь и по необходимости. В Венесуэле ведь тоже никто сперва не собирался отказываться от рыночного курса валют и от рыночного образования цен, это приходит как вынужденная мера последнего этапа, потому что уже просто невозможно этого не сделать. И здесь идея состоит в том, что на фоне дальнейшей национализации и консолидации в руках агентов власти крупного бизнеса – средний и малый бизнес могут продолжать существовать. Более того, власти даже готовы, судя по тому, что я вижу, на существенные послабления сверхмалому бизнесу, частному предпринимательству в сфере сервиса, его могут освободить от налогов, судя по всему, потому что власти прекрасно понимают, что налоги с этого бизнеса неадекватны стоимости сбора этих налогов. То есть те, кто находится на самом нижнем уровне бизнеса, будут на этом уровне существовать. Их количество будет уменьшаться постепенно, просто потому что выгоды от госслужбы будут все более очевидными, и достаточно большой процент этих людей уезжает, или поколение, выходящее на пенсию, будет уменьшать. Молодые люди из богатых семей, как кто-то недавно заметил, хотят работать в "Газпроме", а молодые люди из бедных семей хотят идти в налоговую полицию и Следственный комитет.

– Как это будет выглядеть, – скажем, через 10 лет после принятия такого курса? Это будет прямо Советский Союз?

– Ну, для того чтобы это выглядело как Советский Союз, нужно, конечно, не 10 лет, для этого нужно 70 лет и жесточайшая классовая чистка и перестройка сознания. Нынешняя власть и люди вокруг нее не только не хотят этого, они на это в принципе не способны – у них нет ни партии, которая может это сделать, ни доктрины, ни идеологии, ничего. Скорее, это будет выглядеть как Аргентина конца 20-го века: коррумпированная власть, опирающаяся на военных, – сверху, квазирыночная экономика в самом низу и более-менее национализированная, зависящая от власти экономика – в середине и наверху. Достаточно высокий уровень изоляции, достаточно низкий уровень ВВП на человека, милитаризированное сознание, достаточно высокий уровень преступности, полунезависимые куски территорий, где действуют свои законы, масштабная коррупция и отсутствие защиты прав инвесторов и так далее. В зависимости от того, сколько будет стоить нефть, – дефолты. Разрушение медицины, науки, образования. И при этом колеблющийся консенсус – 60-70 процентов – поддерживает власть. А как только это превращается в 40 процентов, власть меняется на близкую группировку, которую опять поддерживают 60-70 процентов. Страны типа Аргентины, а их два десятка, показали, что это очень равновесное состояние, которое может длиться чуть ли ни веками. В Аргентине это продолжалось 100 лет, в той или иной степени.

– То есть запас прочности довольно велик, но все-таки вы рисуете пару сценариев экономических катастроф при определенном стечении обстоятельств. В частности говорите, что страна распадается на регионы. Вы как-то оцениваете вероятность таких катастрофических сюжетов?

– Вот об экономике нельзя мыслить политическими терминами. Обособление регионов, которое выглядит в масштабе 50 лет катастрофой, никто из нас замечать особенно не будет. Чечня, например, является совершенно обособленным регионом. Понятно, что в случае, если ситуация будет развиваться по аргентинскому сценарию, скорее всего, весь Дагестан, Татарстан, Дальний Восток, Калининград, в зависимости от конкретной локальной ситуации и персоналий, начнут представлять из себя такие мягкие формы Чечни. Они будут, безусловно, на словах признавать федеральный центр, у них будут действовать договоренности, основанные по большей части на получении из центра денег, а внутри на практике в них будет абсолютно независимая политика, свои элиты, свои группы, которые будут полностью контролировать ситуацию. Условно говоря, для меня, живущего в Москве 2035 года, это не будет выглядеть катастрофой, это будет просто некоторая реальность. С точки зрения какого-то патриота, который тщательно следит за целостностью российской государственности, да, наверное, это можно назвать катастрофой.

– Но вероятность таких сценариев относительно невелика?

– Вероятность того, что я только что описал, на мой взгляд, 100 процентов. Вероятность того, что это приведет к политической независимости регионов, что, скажем, Татарстан выделится как отдельное государство, близка к нулю, просто потому что технически и структурно существует очень много связей, и экономических, и культурных, и социальных. Этим полунезависимым образованиям будет намного выгоднее поддерживать политическую зависимость, потому что она будет приносить им очень высокие дивиденды. Кроме того, государство не будет настолько слабо. Аргентина же не распалась на куски, то есть централизованная военизированная власть все равно будет в состоянии сильно попортить кровь региональным сепаратистам, поэтому региональные сепаратисты предпочтут получать от нее деньги, а не независимость.

– То есть вероятность резких политических кризисов невелика, но сами экономические процессы неизбежны.

– Да, мне кажется, это так. Я не питал бы иллюзий относительно революции в России, изменения строя, преобразований, похожих на конец 80-х. Скорее, будет риск периодических переворотов, когда по той или иной причине – вождь постарел, умер, образовалась сильная группа влияния – будет происходить смена власти с очистительной риторикой, с заявлениями, что теперь все будет по-новому и намного лучше, а в сущности будет примерно то же самое – в диапазоне от сегодняшнего мягкого режима до режима более жесткого, условно, от посадки одного оппозиционера до расстрела 10 тысяч.

– Вы прогнозируете сохранение этого режима после смены нынешнего руководителя страны. То есть эта система будет стабильна вне зависимости от пребывания на посту ее руководителя Владимира Путина?

– Может быть, мы по-разному понимаем границы системы. В этой системе могут поменяться большие детали, она может стать совсем советской, с регулированием цен, она может стать более мягкой с точки зрения риторики, то есть, сохраняя свою структуру, мы можем вдруг начать дружить с США. Но суть ее очень прочная и очень хорошо приспосабливается к действительности, суть эта в том, что некоторая элита бизнеса и власти контролирует ситуацию административными методами, не допуская конкуренции. Эта элита, с одной стороны, сочетает государственные и частные форм экономики, а с другой стороны, умело оперирует общественным мнением и владеет популистским набором мер, чтобы удерживать консенсус общества на своей стороне. Это для России, я боюсь, приговор на много десятков лет.

– Сейчас цены на нефть выросли, рубль не падает. Может так случиться, что нефть поднимется до каких-то уровней, на которых с бюджетом все будет в порядке и власти смогут в него вписаться?

– У государства просто нет выбора, оно вынуждено будет вписываться в бюджет. Есть ресурс занять денег, конечно, еще есть ресурс напечатать денег, устроить эмиссию, но все эти ресурсы конечны. Что бы государство ни сокращало, это делается за счет уменьшения потребления, за счет снижения покупательной способности. В конечном счете все сводится к потреблению населения, и даже если мы меньше танков производим, значит, меньше зарплату мы платим танкистам и производителям. Поэтому государство, конечно, в бюджет впишется, и это, конечно, будет сопряжено с обеднением населения. Потому что альтернативного ресурса – увеличения собираемости налогов в связи с увеличением экономики – у власти нет. С другой стороны, нефть не очень сильно вырастет. Я в 2013 году писал, что равновесное значение на рынке нефти в перспективе – 50-60 долларов. Мы испытали нефтяной шок, когда все поняли, что нефть стала стоить меньше и достижения сланцевой индустрии задвинули цену нефти аж до 28 долларов за баррель, а сейчас мы постепенно возвращаемся к равновесию. Мы еще можем прыгать туда-сюда, но все равно далеко за пределы 50-60 долларов за баррель мы уже не выйдем. И это, конечно, очень мало для российского бюджета, потому что это бюджет очень неэффективный, с огромной коррупционной частью, построенный на патерналистских принципах, которые не дают обществу самому заместить расходы. И с каждым годом этот бюджет требует все больше и больше, потому что бюрократия ест с каждым годом все больше и больше, тут ничего не поделаешь, это ее закон. Поэтому объективно на поддержание уровня до 2013 года нам и цены на нефть 100 долларов за баррель не хватало бы, и 120, и 130 не хватало бы, а придется приспосабливаться к 50-60. Ну, значит, страна будет потреблять как где-то в начале 2000-х, а может быть, через некоторое время – и конца 90-х.

– Но коррупционную составляющую бюджета никто не будет пытаться сократить? А сокращается потребления населения.

– Давайте не будем противопоставлять. В конечном итоге большая часть коррупции уходит в потребление населения. Коррупционер тратит деньги на учителей для ребенка, на прислугу, на водителей, на рестораны, на хорошие машины, на красивый дом, и все это производится людьми внутри страны. То есть коррупция – тоже форма экономики. Другое дело, что коррупция переносит нагрузку со свободной экономики на бюджет, и поэтому бюджета не хватает, и в этом она страшна для бюджета. Ну, и еще она очень неэффективна, в отличие от нормального бизнеса, это второй минус коррупции. А в целом коррупция – это просто форма экономического функционирования. В этом смысле бюджет и государство очень мало что могут сделать с коррупцией сейчас, потому что коррупция – это не досадное явление, а основа и структура самой российской экономики. Уберите коррупцию – и у вас не будут функционировать региональные администрации, не будет функционировать силовой аппарат, не будет функционировать сама власть, не будет функционировать система стимулирования, система принятия решений, и как вы будете в этой ситуации жить? Если вся страна построена на коррупции, если загранпаспорт вы не можете получить нормально, потому что вокруг этого тоже построена коррупционная схема – заполнение аффилированными компаниями за вас анкеты, прохождение без очереди и так далее. Отмените коррупцию – никто загранпаспорт не получит. Отмените привластных бизнесменов, и кто на их место придет, кто будет работать? Нужны масштабные реформы, которые требуют времени. Посмотрите на Украину, там происходит попытка победить коррупцию, которая приводит к тому, что реформы делать некому, денег на реформы нет, а коррупции еще больше, чем раньше. И пока в России не будет понятно, что единственный двигатель экономики – это развитие бизнеса, а для развития бизнеса нужно снижение рисков и огромный комплекс мер, который стимулирует это развитие, исключая эмиссию, – я думаю, до этого времени мы все будем пытаться из этой овчинки кроить все меньше и меньше шапочки и замещать снижение потребления людей улучшением их настроения за счет пропаганды.

Андрей Мовчан + Валентин Барышников @ http://carnegie.ru/ via Ехидные новости