Агрессивные и послушные

Ушел из жизни академик Юрий Афанасьев. Один из создателей знаменитой Межрегиональной депутатской группы – первого в России опыта легальной парламентской оппозиции. Основатель Российского государственного гуманитарного университета, где он мечтал воспитывать новое поколение свободных людей. Автор термина «агрессивно-послушное большинство», который, к сожалению, и сегодня, спустя четверть века, очень точно описывает состояние российского общества.

Горбачевская перестройка привела в политику ярких представителей университетской и академической среды. Самыми известными из них стали юрист Анатолий Собчак, которого своим политическим учителем публично называет нынешний президент России, бывший ректор МАИ Юрий Рыжов, ректор МХТИ имени Менделеева Геннадий Ягодин, успевший поработать министром образования СССР, и профессор Юрий Афанасьев.

В политике он пробыл немногим более четырех лет: с конца 1980-х до 1993 года. Но оставил свой след в политической истории в момент, когда рушилась советская империя и на ее месте возникала новая (как многим тогда казалось — демократическая) российская государственность.

Афанасьев остался в политической истории России прежде всего благодаря двум своим поступкам.Историк Афанасьев настаивал, что между Лениным и его последователями нет принципиальной разницы ни в идеологии, ни в методах ее насаждения.

Во-первых, он первым из российских политических деятелей посмел публично критиковать Ленина с трибуны съезда народных депутатов, при том что официальный горбачевский политический дискурс сводился к тому, что Ленин хороший, социализм хороший, а Сталин просто исказил единственно верное учение. При Горбачеве главной идеологической идеей перестройки стали возврат к полумифическим «ленинским нормам» и «построение социализма с человеческим лицом».
Во-вторых, именно он ввел в политический обиход термин «агрессивно-послушное большинство». Так Юрий Афанасьев назвал реакционное большинство съезда народных депутатов, клеймившее академика Сахарова, пытавшееся не допустить избрания Бориса Ельцина в Верховный Совет и блокировавшее деятельность комиссии по расследованию секретных протоколов к пакту Молотова-Риббентропа — именно тогда одна из депутатов-«доярок» заявила с трибуны съезда: «Ну, Молотов, это понятно, это бывшая Пермь. А Риббентроп — это где, в Латвии или в Эстонии?»

Увы, агрессивно-послушное большинство оказалось живее всех живых — оно определяет политику в России и поныне.

Причем его агрессивность проявляется не только в ненависти под воздействием пропаганды к мифической «пятой колонне» или «майдану», но и в чисто бытовой сфере. У большинства россиян не вызвал никакого осуждения закон о запрете усыновления иностранцами детей-сирот. Уровень гомофобии в нашей стране один из самых высоких в мире. Большинство, судя по разным соцопросам, одобряет возвращение смертной казни, вытрезвителей, принудительного лечения психически больных и многих других репрессивных инструментов СССР.

Одно время казалось, что в обществе просыпается эмпатия. Что люди становятся гражданами. Волонтеры координировались для помощи жертвам пожаров и наводнений. Зарождались благотворительные институты. Порой даже водители стали пропускать пешеходов не только на светофоре. Но эти ценности гуманизма явно не успели стать ценностями большинства.

Не довелось нам 40 лет бродить по пустыне, чтобы поколение свободных людей сменило поколение рабов. Но и 40 лет, как оказывается, для нашей жизни недостаточно.

Потому что бродим уже почти тридцать лет, а все то же большинство, то агрессивное, то послушное, то все вместе.

Многовековая история подавления свободы личности в России дает о себе знать моментально, как только власть начинает в своих целях эксплуатировать этот коллективный «инстинкт раба».

Наличие «агрессивно-послушного большинства» позволяет власти эффективно управлять ненавистью, направляя ее то на одну, то на другую социальную или политическую группу. На ту или иную идею. Или, как несколько раз случалось в последние годы, даже на целый отдельный народ.

Сегодня это большинство ненавидит геев или «хохлов», до этого обструкции повергли грузин. Завтра это могут быть любые оппозиционеры. Затем – рисующие «неправильные» картины художники, пишущие «неправильные» тексты писатели, снимающие «неправильные» фильмы режиссеры. В общем, все, кого подскажут ненавидеть «руководящая линия партии» и телевизор.

Особенно грустно, что частью этого агрессивно-послушного большинства стала научная и университетская среда, гуманитарная интеллигенция.

Создавая Российский государственный гуманитарный университет, историк-романтик-революционер Афанасьев понимал, как важно стране иметь хорошее гуманитарное образование. Он сознательно пытался создать университет, из которого выходили бы свободно мыслящие люди, потому что они могли стать основой развития новой России.

Теперь в России днем с огнем не сыщешь ректора вуза с подлинно демократическими убеждениями — в лучшем случае, это ситуация с несколькими крупными научным заведениями, которые еще могут дать работу и политический приют профессорам, имеющим собственное мнение и позволяющим себе критику власти.

Когда студенты РГГУ в мае этого года решили бойкотировать лекцию одного из создателей движения «Антимайдан» Николая Старикова, пропагандирующего пещерный национализм и антисемитизм, это спровоцировало публичный скандал. А вот само появление подобного персонажа, ничего общего с наукой не имеющего, с лекцией в российском университете сенсацией, увы, не выглядело.

Агрессивно-послушное большинство — прочный фундамент, на котором произрастает и вольготно чувствует себя нарастающее мракобесие. Энтео, казаки, уничтожающие памятники культуры в культурной столице, и прочие проявления неоварварства – явления одного порядка.

И академическая среда, и университеты давно лишены той автономии, которой они более-менее обладали в дореволюционные, и — в значительно меньшей степени — в советские времена. Реформа Академии наук поставила ученых в зависимость от «завхозов» из Федерального агентства научных организаций. Сама наука либо уехала, либо устарела, либо увлеклась плагиатом. Диссертации защищают все кому не лень, часто без малейших на то научных оснований — политики, чиновники, дети важных и нужных людей.

Политическая лояльность и в этой среде теперь едва не главный критерий достижения карьерного роста.

…Юрий Афанасьев ушел из политики очень быстро, еще в 1993 году, публично выражая сомнения в том, что Россия способна на демократическую трансформацию. И оказался прав. Он писал об опасности расчеловечивания России и тоже как в воду глядел. Надо ли повторять, что двигать вперед экономику, науку и культуру послушные не могут. Они могут стабилизировать, консервировать, охранять. Чтобы развиваться, нужно быть свободным и не бояться.
Газета.ру via Facebook

Ни бунта, ни реформ

Прошло почти четыре года с того момента, как Путин заявил о своем неизбежном возвращении в Кремль. Полтора года — со дня присоединения Крыма. Девять месяцев — с момента первой серьзной экономической дестабилизации. Однако сегодня о близости перемен и слабости режима говорят только те самые люди, которые пытались убедить нас в том же и десять, и пять лет тому назад.

Перемен же как не было, так и нет. Даже вектор развития сменился с обнадеживающего на нисходящий, но ситуация выглядит куда стабильнее, чем в любой год из последних 15. Почему же в России необходимо мечтать о переменах, но ждать их не следует? На этот вопрос можно дать довольно аргументированный ответ.

Перемены в общественной жизни бывают двух видов: эволюционные, постепенные (как правило, мирные), и революционные, неожиданные (и обычно довольно жестокие).

Эволюционные перемены в России невозможны по двум причинам.

Прежде всего потому, что для них необходима определенная культура поведения масс — тех частей общества, которые обычно называют меньшинством и большинством. Элементарная логика требует, что для нормального демократического процесса эти части общества должны быть подвижными, и в зависимости от ситуации меньшинство может становиться большинством, и наоборот.

Общества, в которых данный процесс невозможен (например, такие, в котором принадлежность к каждой из групп определяется этнической, национальной или религиозной идентичностью), как правило, не бывают ни демократическими, ни даже успешными.

Россия в этом отношении — особая страна. Как бывшая империя, она сохранила определенную толерантность, и националистические партии здесь не слишком популярны. Как коммунистическое общество, она относительно индифферентна к религии, и последняя скорее насаждается властью, чем имеет глубокие корни.

Вроде бы ничто не мешает нам быть нормальной политической нацией — кроме нашей истории.

История России предполагает жесткую постановку вопроса «свой – чужой», «с нами или против нас». Любое меньшинство никогда не рассматривалось здесь как носитель ценного и уважаемого мнения, но всегда воспринималось как сообщество отщепенцев и предателей.

Были ли по-настоящему опасны для советской власти демократы-шестидесятники? Думаю, если бы в партии прислушались тогда к их скромным пожеланиям, СССР мог бы просуществовать еще не одно десятилетие, осененный теми же идеями социальной справедливости и борьбы за мир. Но система превратила это меньшинство в «диссидентов» и выбросило их из жизни общества.

Так и сегодня, инкорпорируй элита своих самых непримиримых критиков в среднего уровня властные структуры, они стали бы самыми активными ее сторонниками (не будем повторять всем известные примеры) — но она числит их «пятой колонной» и «иностранными агентами». Значит, меньшинству никогда не стать большинством, а эволюционным переменам — не случиться.

Кроме того, для постепенных перемен нужно гражданское общество, а оно возникает там, где есть основания для социального действия. Плотная ткань общественного организма — основа медленных перемен. В современной же России власть пошла по иному пути — по пути максимальной индивидуализации людей. К этому ее подталкивают два фактора: желание удержаться как можно дольше и невероятное пристрастие к коррупции.

Россия — это общество, в котором многого можно достичь в одиночку, но ничего — коллективно.

Сама идея русского закона, «строгость которого компенсируется необязательностью выполнения», указывает именно на это. Можно договориться об особом отношении к тому или иному бизнес-проекту, откупиться от службы в армии, незаконно перепланировать квартиру и т.д. — так можно сделать практически все. Но расширить права бизнеса массовой акцией, улучшить условия труда забастовкой, добиться пикетами новых законов — все это остается невозможным. Потому что массовое действие девальвирует взятку, а она была, есть и будет основой современной российской системы.

В таких условиях оказывается, что индивидуальное (и в том числе коррупционное) действие всегда более эффективно, чем коллективное. И это не вопрос морали или права, это вопрос экономики. Только оставаясь с системой один на один, вы можете получить от нее то, чего никогда не добьетесь, выйдя на площадь.

Индивидуалистическое же общество не способно к конструктивному оппонированию властям: от его членов можно ждать лишь бегства или бунта.

Первое мы сегодня видим отчетливо: эмиграция из России уже превышает показатели самых тяжелых постперестроечных лет, и наивно предположить, что она будет сокращаться (хотя комфортность отъезда будет снижаться по мере нарастания экономического кризиса в стране). «Имитация» выборов и даже самих социальных движений вскоре окончательно девальвирует большинство общественных инициатив, а умирание гражданского общества окончательно «отменит» любые эволюционные шансы.

Революционный слом системы сегодня тоже крайне маловероятен.

С одной стороны, потому что революция — это, что ни говори, удел относительно бедных стран (я в данном случае не говорю о событиях, которые в той или иной мере были связаны с национально-освободительными движениями). Сегодня с нашей «колокольни» даже сложно представить себе уровень жизни тех, кто участвовал в революционных войнах во Франции, выходил в Европе на баррикады 1848 года и даже боролся за установление советской власти.

Еще сложнее осознать, насколько малой была в то время ценность человеческой жизни и насколько легко провоцировалось насилие. В конце ХХ – начале XXI века революционное движение явно сместилось «на периферию» тогдашнего мира и, собственно, там и умерло. Даже если мы обратим внимание на «революции» 2010-х годов — в Тунисе, Египте, Ливии и даже на Украине — то увидим, что они происходили в странах с подушевым ВВП в $4–7 тыс.

Часто можно слышать о том, что, если страна достигает уровня, соответствующего ВВП в $12–15 тыс. на человека в год, в ней, как правило, устанавливается демократический режим. Эта формула относительно условна, но зато более очевидно другое: в таких странах не случаются революции.

Население слишком ценит достигнутый уровень жизни, чтобы решаться на бунт.

С другой стороны, революции все-таки редко бывают чисто политическими — для них необходимы серьезные социальные силы, заинтересованные в переменах. В той же Франции конца XVIII века уже существовала буржуазная экономика, и требовалось лишь уничтожить праздный класс задержавшихся у власти феодалов. В России начала ХХ века все было не так очевидно, но и там расклад передовых и реакционных сил был ясен.

Сегодня приходится констатировать, что у противников нынешнего режима вообще отсутствует какая бы то ни было экономическая база. Все состояния и бизнесы созданы либо на нефти, либо на обслуживании бюджетных потоков, либо на деятельности, прямо зависящей от госрасходов или поступающих в страну нефтедолларов.

В России начала XXI века вообще нет того «передового» класса, который мог бы стремиться к революции в надежде выступить ее бенефициаром, — речь может идти только о внутриэлитных разборках, но даже нынешняя элита достаточно дееспособна, чтобы найти варианты компромисса, если в ее среде вызреют достаточно серьезные конфликты. Россия обращена сегодня в прошлое — причем на этот счет существует всеобъемлющий консенсус, а это значит, что не только революции не случится, но и серьезных предпосылок для нее нет.

Поэтому если задумываться о перспективах современной России и о том, на какие страны она может быть похожа, я бы вспомнил прежде всего Латинскую Америку — Аргентину, Венесуэлу, может быть, Перу. Эти страны в свое время пережили крайне благоприятные времена: Венесуэла и Аргентина в разные периоды XIX века были самыми богатыми странами континента, а перед Первой мировой войной Аргентина даже занимала 7-ю строчку в мировой экономической «табели о рангах».

Все эти страны благоволили «сильной власти» и мало задумывались о ценностях демократии; во всех на протяжении большей части истории процветали коррупция, местничество и бюрократический образ правления. Они постоянно вступали в локальные конфликты, чувствуя себя обиженными вследствие отторжения у них тех или иных территорий.

«Постфолклендский» комплекс Аргентины России в полной мере придется пережить после серии экономических кризисов, периода международной изоляции и неизбежной потери Крыма.

Популизм венесуэльского «розлива» у нас и сейчас присутствует в достатке. Все эти страны объединяет общий путь — путь медленного экономического умирания. Самый высокий показатель подушевого ВВП в Венесуэле был, согласно данным ООН, зафиксирован в 1977 году, в Аргентине — в 1974-м. Подчеркну: самый высокий не в относительных, а в абсолютных величинах. С тех пор граждане стали жить не «ненамного более лучше», а просто хуже.

В России, я думаю, мы прошли (ровно сто лет спустя) свой 13-й год, и сейчас система клонится к упадку. Однако к такому, из которого нет выхода ни по сценарию российского 1917 года, ни по сценарию медленной демократической эволюции.

Чтобы понять наше будущее, советую обращать внимание на новости из Буэнос-Айреса и Каракаса: конец этих стран будет похож на то, что ожидает нас. Но ни там, ни тут он не случится скоро.

ВЛАДИСЛАВ ИНОЗЕМЦЕВ @ Газета.ru

Современная Россия - страна, откуда ушла интеллигенция

Советская интеллигенция, составляла значимою «прослойку» общества, более 5% населения, существенно влиявшую на судьбу страны СССР. Наличие прослойки в больших городах, стало очевидно, когда интеллигенция, боясь и стесняясь, всё же вышла на улицы в конце 80х. Демонстрации были полны ЛИЦ, люди наслаждались быть вместе, слова «извините», «простите» в толпе демонстрирующих были частью самовыражения демонстраций. Практически не было демонстраций в Мухосрансках, потому, что некому было демонстрировать. Прослойка роилась в Москве, Московской Области, Питере, Киеве, Новосибирске и еще нескольких крупных городах страны советов.

Движение было столь замечательным, что один мой знакомый, ушедший из НИИ на партийную работу в 1984, в 90ом году написал на своей визитке – старший научный сотрудник, хотя был он в то время уже секретарём Московского райкома КПСС.

Другой, зам начальника четвертого главного управления МЗ РСФСР, написал «врач» в своей карточке, убрав свои жуликоватые кандидатскую и докторскую степени, на всякий случай.

Интеллигенция победила, легко и естественно, 7–10% процентов взрослого населения страны, сделали свою революцию просто и быстро.
Однако, прослойка хорошо знала пружины власти. Во многом они эти пружины и создавали, формируя управленческий аппарат в школах и ВУЗАХ. Они победили, но никогда не верили в окончательность своей победы.

Это ведь были Советские интеллигенты, со всем опытом Советской жизни. Их групповое, массовое, сознания, как прослойки подсказывало им, что произойдет дальше.

Все вместе ОНИ, как группа связанная групповыми интересами, имели «групповые» представление. Они –
а) знали, что будет дальше,
в) для того и боролись, что бы победить в отрезке времени
с) не верили в свои силы,
д) не верили в страну, в которой они совершили «интеллигентский» и интеллигентный переворот, без кровопролития и особых катаклизм

Почему же им понадобился и почему им хватило этого «глотока свободы» на отрезке времени 1989-1993?

Советская интеллигенция в интеллектуальном мире была достаточно конкурентно-способной. В отличии от рабочих, плохо образованных и трудящихся на отсталых заводах, крестьян, про образование, которых и сказать нечего, интеллигенция доказала миру свои возможности, держа на плаву социально не-реформируемую систему, добиваясь удивительных успехов, не смотря на бесконечные идеологические, политические и коррупционные ограничения творчества, а может быть, где-то и частично благодаря иезуитской конкуренции с чиновниками и партийцами.

Все то, что летало, плыло, взрывалось и боролось с болезнями было не «потому что», а «не смотря на». Это «не смотря на» иногда было стимулом достижения результатов.
Мы в своём отделе, с помощью веревки и палки, добивались результатов соответствующих мировым стандартам, и делали мы это именно «не смотря на» ворюг в администрации, спец отделы, которых у нас было аж два, и продавшихся легко и за дорого профсоюзных и партийных «научных работников», получавших лушие куски тощего снабжения.

Исторический эффект, когда власть берут одни, а пользуются ею другие, известен с незапамятных времен. Точнее власть всегда берут одни, а пользуются ею другие, часто сохраняя риторику и образ вождей периода взятия власти. Этот странных эффект был известен «социальной прослойке» бывшего СССР, благо эта прослойка этот принцип, собственно, и сформулировала, найдя соответствующую цитату из великих прошлого. Интеллигенции как группе, вообще было всё известно.

В отличие от этого партийные лидеры и крепкие хозяйственники к 1985 году давно уже ничего не понимали, кроме как, родное, держать и не пущать, даже во главе с "интеллектуалом КГБ" полукровкой Ю. Андроповым. Кстати, замечу, что «крепкие хозяйственники» выжили лучше других «неинтеллигентных» групп умершего СССР.

Вот и случилось, то, что случилось. В течение 5 лет с 1990 по 1995 интеллигенция созданная страной СССР уехала.
Она встала, попрощалась, пожелала всего хорошего всем остающимся и отвалила.

Уезжать, и особенно, получать хорошие позиции и контракты, стало престижно, а мы Советские люди весьма престижны по своей сути.

Под давлением урлы и братков, захвативших страну, обычные интеллигентские разговоры сменились с выборов на - «Вы слышали Мир-ков получил лабораторию в Чикаго», «Да, а Бук-кий набирает наших в институт в Нью-Йорке».

По оценке Los-Angeles Times более 1 000 000 ученых и специалистов уехали работать в разные страны мира из СССР. Примерно каждый 7-8 образованный человек покинул страну в поисках лучшего приложения своих сил.

В моём отделе из восьми старших научных уехали семь. Это конечно Москва, которая наряду с Питером понесла самые большие потери в интеллигенции, плавно замещенные другими слоями нового общества.

Институты опустели и никто не переживал по этому поводу. Кому они нужны были эти институты?

С 1990 по сей день не бывает научной конференции в мире, где не возникал бы русский «угол», когда группа ученых по интересующему предмету собирается, где-то в фойе или кафетерии, и обсуждает на русском, то, что потом (иногда спустя долгое время) докладывают на английском. Русский по прежнему остаётся вторым языком на конференциях.

Российские, и другие СНГ, ученые сторонятся этих "углов" понимая свою ограниченность в интернациональной конкуренции, и не чувствуя себя уверенно, за пределами политических границ своих новых независимых стран. Мы в свою очередь побаиваемся ученых оставшихся в бывших странах СССР. Они вынуждены были выживать и торговали всем, чем могли, а это обычно плохо кончается для профессионалов.
К советским и пост-советским часто подтягиваются 50-60 летние Индийцы, Шри-Ланкийцы, Вьетнамцы и прочие русскоговорящие люди из Советского мира.

Таким образом, современная Россия пример страны, описанной в повести «Гадкие Лебеди», страны, откуда ушла интеллигенция.

Я не говорю про личности, я говорю про прослойку, которая покинула страну. Остались прекрасные люди, люди всегда прекрасны. Но группы, сформированной и имеющей своё мировоззрение нет. Потому всякая дрянь и травит последних из магекан, чего не позволяло себе даже КПСС после конца большого террора.

Лозунги типа - «Ве-тов, сдохни, гнида!», «Пытать и вешать ...» на митинге на Триумфальной площади возле памятника Маяковскому» нельзя себе представить при Хрущеве, Брежневе и Горбачеве.
Как, откуда они взялись эти люди? А ниоткуда, они были всегда, но так вести себя было неприлично, то есть с отъездом интеллигенции изменились и понятия приличий в массовой психологии оставшихся.

Наплыв существенной массы умных и активных «русских» из советской интеллигенции сказался в разных направлениях - В мире это резко усилило глобализацию. В России, предоставило возможность простецам бесконтрольно рулить страной.

Нельзя сравнивать СССР и Россию, это не сопоставимые страны.

Россия (Украина, Грузия, Узбекистан и др.) не являются продолжением СССР. Социальное развитие не линейно и отъезд образования, и, во многом, мозга, сделал новые страны совершенно другими. Это, не хорошо, не плохо, это данность. Многие в моём ЖЖ общении любят СССР, тоскуют о той стране. Я разделяю их чувства. Но они любят то, чего нет, и никогда не будет – страну с интеллигенцией, которой больше нет.

http://luybu.livejournal.com/288771.html

RTFM - Зачем нужны принципы

Почему из всех фото с дня рождения Ремчукова, тех самых, на которых мы увидели трогательную дружбу маститых государственников и либералов, самым популярным стало селфи Венедиктова и Леонтьева? Почему именно оно тысячей ссылок разошлось по социальным сетям и вызвало такое разлитие желчи? Да потому что на этом фото…

Впрочем, сначала о другом.

В последнее время (то есть как в последнее? где-то с осени 2011 года) в либеральных статьях и блогах регулярно появляются рассуждения о том, что у России есть все необходимое для того, чтобы стать нормальным демократическим, правовым, процветающим государством. Да, собственно, Россия уже почти что им стала, осталась только самая малость, только чуть-чуть поднажать — и мы там.

Еще три года назад мне казалось, что эта точка зрения излишне оптимистична, а читать такие утверждения сегодня и вовсе странно. Но предположим, что это действительно так, и у России есть все, чтобы стать нормальной европейской страной. У думающего человека тут же должен возникнуть вопрос: «Почему же Россия до сих пор ею не стала?» Ответ дает недавний опрос Левада-центра: потому что россияне этого не хотят. По данным опроса, проводившегося в конце сентября этого года, только 13% россиян думают, что стране нужно брать пример с развитых стран Европы и Америки. Остальные считают, что у России должен быть особый путь.

Верить Левада-центру на слово, конечно, не стоит. Вполне возможно, что 13% — заниженная цифра. Но в том, что большинство россиян относятся сегодня к Америке с Европой с глубоким недоверием, сомневаться не приходится. С еще большим недоверием это большинство относится к тем своим согражданам, которые пытаются подтолкнуть его на европейский путь.

И тут опять возникает вопрос «Почему?». 

ПОЧЕМУ РОССИЯНЕ НЕ ХОТЯТ ЗАПАДНОЙ ДЕМОКРАТИИ? ПОЧЕМУ ОНИ ВЕРЯТ ПУТИНУ, СУРКОВУ И КИСЕЛЕВУ, А НЕ ЛИБЕРАЛАМ? 

На этот вопрос тоже есть стандартный ответ: мозги россиян промыты телевидением. Потоку дезинформации, который льется с экрана, попросту невозможно сопротивляться.

Тут сразу хочется сказать: «Да бросьте!» Нам, тут собравшимся, телевидением мозги не промыли. Мы его попросту не смотрим, а если смотрим, то не верим ни единому слову. Так что, может, все же не в телевидении дело? Но ладно — предположим, мы выродки из романа Стругацких «Обитаемый остров», излучение киселевских башен вызывает у нас лишь головную боль. Нормальным же людям от него нет спасения. Возможно, это закрывает тему?

Нет, не закрывает. Появляется еще один вопрос — а как телевидение вообще стало таким? Как оно прошло путь от Е.Киселева до Д.Киселева, из князей в грязи? Почему либералы и демократы допустили, чтобы страна превратилось в какой-то, прости Господи, Арканар? Ведь у них, по крайней мере в начале 90-х, было все, чтобы построить правовое, демократическое, процветающее общество. Это сейчас-то на самом-то деле нет ничего, кроме Капкова, велодорожек, плитки, билета на Бали и невидимых цепей, которые в любой момент могут стать видимыми. Но тогда же действительно было все: власть, деньги, поддержка Запада — все то же, что было у демократов в Словении, Чехии, Польше. Почему же у них получилось, а в России вдруг вышла такая фигня? Может быть, в России для построения нормального общества все же чего-то не хватало?

Ладно Россия — это все же очень немалая часть суши с населением почти 150 миллионов человек. Поди разверни такую махину. Но профукали не только страну, но и себя. Почему никто из них не выстроил себе ни доброй карьеры, ни доброго имени?

ПОЧЕМУ СРЕДИ РОССИЙСКИХ ДЕМОКРАТОВ НЕ ОКАЗАЛОСЬ НИ ВАЛЕНСЫ, НИ ГАВЕЛА?

Представьте себе, что вы купили в Икее… Нет, лучше другой пример. Представьте себе, что у вас на столе лежит набор радиодеталей: транзисторы, диоды, резисторы, конденсаторы, катушка индуктивности, динамик — короче говоря, все необходимое, чтобы собрать радиоприемник. Но что будет перед вами на столе через несколько часов — радиоприемник или гора бесполезных деталей, — зависит не только от наличия всего необходимого, но и от того, знакомы ли вам основные принципы радиотехники. Если вы не имеете о них представления, то даже имея под рукой весь ассортимент радиомагазина, ничего путного вы не построите.

В жизни, как ни удивительно это звучит, все обстоит примерно так же. Не имея принципов, в ней невозможно построить ничего хорошего. Это, конечно, не значит, что без них нельзя построить ничего вообще, — какого-нибудь кривого монстра, который будет шипеть, трещать и бить окружающих током, собрать, несомненно, можно. Но вот что-нибудь красивое и полезное — увы.

Звучит это, конечно, довольно пафосно и против распространенных интуиций. В Третьем Риме (и Третьем мире) принято считать, что принципы в жизни только мешают. Что это атрибут неудачников-интеллигентов, а успешные люди потому и успешны, что на принципы им наплевать. Да и не только в успехе дело.

Где-то с год назад, в самый разгар Майдана, я читал в блоге у одного редактора популярного либерального СМИ (не Венедиктова) раздраженный пост про излишне принципиальных. Редактор не ратовал за беспринципность, но ему не нравилось то, что люди слишком твердо разделяли для себя хорошо и плохо. Это казалось ему ограниченностью. Жизнь гораздо сложнее, говорил редактор, и жесткие принципы только мешают ее понять.

На самом деле аргументация тут поставлена с ног на голову. Именно потому, что жизнь — очень сложная штука, и существуют принципы.

Даль определяет принцип как «научное или нравственное начало, основанье, правило, основа, от которой не отступают». 

БЕЗ ПРИНЦИПОВ НЕ ПРОСТО НЕТ НРАВСТВЕННОСТИ. БЕЗ НИХ НЕТ НИ ПРАВИЛ, НИ ОСНОВЫ. 

Только с помощью принципов и можно не заблудиться во всей цветущей сложности жизни — как только с помощью компаса (или заменяющих его знаний о том, с какой стороны растет мох на деревьях и под каким углом к солнцу муравьи строят свои муравейники) можно не заблудиться в лесу.

Жизнь устроена сложнее любого леса. Каждое событие вызывает десятки последствий, каждое последствие — десятки других, эти тропки ветвятся, и, разглядывая начало каждой из них в отдельности, пытаясь разобраться с каждой ad hoc, абсолютно невозможно предсказать, куда она приведет. Жизненные принципы даны человеку — то ли Богом, то ли тысячами поколений предков, тут есть разные мнения, — чтобы у него была мера всех вещей: вот это север, а это юг, это право, а это лево, это хорошо, а это вот плохо. Главное не путать принципы с правилами жизни журнала «Эсквайр». Правила жизни у каждого свои, принципы для всех одни и те же. Не врать, не воровать, не ручкаться с подлецами. «Не бояться и не красть», — как говорил президент Чехословакии Томаш Масарик. «Правда и любовь побеждают ложь и ненависть», — как говорил другой ее президент Вацлав Гавел.

Правда, помогают принципы не всем и не везде. Они помогают лишь тем, кто думает в долгосрочной перспективе и строит стратегические планы. Тому, кто руководствуется максимой «не укради», не придется удивляться тому, что он «неожиданно» получил по рукам за то, что схватил чужое. Тому, кто руководствуется принципом «не солги», не придется жаловаться на то, что ему «вдруг» никто не верит. А тому, кто по субботам не пьет на брудершафт с идейными врагами, не придется столкнуться с тем, что никто не придет его поддержать, когда эти враги решат от него избавиться. Но тем, кто не хочет думать о завтра, принципы, конечно, только мешают. Без них жизнь, как бал, проходит в приятном бездумном кружении — пока часы не пробили полночь и карета не превратилась в тыкву, а сам ты — в крысу.

И еще одно, очень неприятное, обстоятельство. Этот радиоприемник жители России собирают вместе. Представьте себе, что вы разбираетесь в принципах радиотехники. Ну, хоть немного. А вокруг вас — десяток человек, которые в этом ни в зуб ногой. И вот вы ставите на место нужный транзистор, на секунду отворачиваетесь, чтобы набрать на паяльник припой… Поворачиваетесь обратно, а туда уже кто-то впаял, например, конденсатор. Или уже спаянную часть схемы просто разломали на детали и играют ими в «Чапаева». Когда тех, у кого есть принципы, много, они могут что-то построить несмотря на помехи, создаваемые меньшинством, у которого принципов нет. Когда же все наоборот, у людей с принципами нет шансов ничего построить — ни в стране, ни в собственной жизни. Жизнь вокруг непредсказуема, любую твою конструкцию могут походя обвалить, и единственное, что можно делать в такой обстановке, — стараться лавировать и избегать столкновений. Только так здесь и можно остаться на плаву. Тех же, кто ведет себя иначе, система, построенная на сиюминутных интересах, либо топит, либо выдавливает. Как она выдавила в Латвию проявивших принципиальность и уволившихся вслед за главредом сотрудников «Ленты». Не всех — часть успела забраться в другие шлюпки. Но и их в конце концов ждет такой же выбор — расстаться с принципами или быть выдавленными в эмиграцию, внешнюю либо внутреннюю.

Но вернемся к фото. Почему оно стало таким популярным? Именно оно, среди многих других? Конечно, из-за того, что СМИ, руководимое одним из его персонажей, незадолго до этого чуть не закрыли идейные соратники другого. Но не только. Еще и потому, что два его персонажа смотрят на нас сверху вниз, презрительно скривив губы, как на какую-то низшую форму жизни. Это, конечно, оптический эффект и ни один из двоих, скорее всего, не имел ничего такого ввиду — просто случайно вышел такой вот ракурс. Но фото очень точно передает ощущение того, что эти люди, которые днем изображают из себя непримиримых идейных врагов, а вечером как ни в чем не бывало делают совместное селфи, как говорят в определенных кругах, «держат нас за лохов». Что ни одно их громкое заявление нельзя воспринимать серьезно. Что верить им нельзя ни в чем, потому что они обязательно злоупотребят нашим доверием. И это еще одна причина, по которой принципы должны быть как кожа, а не как пальто, которое сдают в гардероб модного ресторана вечером после работы. Людям без принципов никто не верит. Возможно, поэтому россияне так мало верят друг другу и общественным институтам. А те, кто не верит друг другу, вряд ли могут друг с другом договориться. А те, кто не может договориться, никогда ничего не построит. Даже если у них все для этого есть. У тех, кто строил Вавилонскую башню, тоже наверняка были все необходимые инструменты и материалы.

Остап Кармоди @ InLiberty

Российское общество: бегство от свободы

Российское общество едино в поддержке милитаристского курса российских властей. По данным «Левада-центра», рейтинг Владимира Путина подпрыгнул с 66% в январе до 77% в марте 2014 г., в августе поднялся до 87% и завис на этом беспрецедентном уровне. Высокие уровни единения достигнуты и по другим вопросам: с весны 2014 г. небывалые 60% россиян уверены, что страна идет в правильном направлении. Зашкаливающие рейтинги властей наряду с неоскудевающим энтузиазмом по поводу покорения Крыма склоняют многих наблюдателей обвинять во всех грехах «непутевый и отсталый» российский народ. Но масштабные социальные явления возникают не в вакууме, они становятся следствием глубинных общественных процессов. Бурная реакция на украинские события и устойчивые уровни единения россиян свидетельствуют не только об эффективности пропаганды, но и о том, что действия Кремля отвечают на некоторый общественный запрос.

В статье 2006 г. Егор Гайдар, предупреждая об угрозе веймарского синдрома в России, подчеркивает неэкономический характер этого феномена. В период глубокого экономического кризиса и трансформации 1990-х гг. россиянам было не до имперских амбиций: «не до жиру, быть бы живу». Ностальгия по «великому прошлому» вышла на повестку дня лишь после стабилизации экономики и роста 2000-х. Поэтому экономический кризис — всего лишь катализатор процессов, истоки которых нужно искать в культурно-социальных факторах.

В знаменитой работе «Истоки тоталитаризма» Ханна Арендт отмечает, что немецкое общество в Веймарской республике отличалось не отсталостью и жестокостью, а изоляцией и нехваткой нормальных социальных взаимоотношений. Фашизм вырос из осколков чрезвычайно атомизированного и крайне индивидуализированного общества, он объединил «совершенно неорганизованных людей, типичных«неприсоединившихся». Именно потерянный индивид, человек толпы, не нашедший своего места в обществе, особенно падок на объединяющую и простую по форме идеологию единой нации, которая дает ему долгожданное чувство принадлежности, единения с другими и смысл существования. Отсюда его фанатизм и готовность при необходимости даже умирать ради идеи: «Такой преданности можно ждать лишь от полностью изолированной человеческой особи, которая при отсутствии всяких других социальных привязанностей <...> черпает чувство прочности своего места в мире единственно из своей принадлежности к движению, из своего членства в партии». Арендт подчеркивает родство сталинизма и национал-социализма. Сталинские репрессии уничтожили старую феодальную структуру, превратив советское общество в управляемую атомизированную массу. А в Германии она возникла в результате коллапса старой авторитарной системы и резкой индустриализации, вырвавшей крестьян из традиционной среды обитания.

В сходном ключе румынский политолог Зеведей Барбу (в сборнике Hitler and Nazi Germany) считает психологическим первоисточником фашизма чувство страха и собственной незащищенности, охватившие немецкое общество в результате распада старых институтов, национального унижения и длительного периода нестабильности. Парадокс в том, что к росту социальной напряженности привела свобода. Последовавший за проигрышем в Первой мировой войне коллапс авторитарной системы вырвал немцев из традиционных социальных структур. В новой демократической (но отличавшейся слабой легитимностью) Веймарской республике немцы жили в атмосфере растущей социальной апатии, отстраненности от окружающей реальности, постоянного стресса и беспокойства. Поэтому незащищенность, одиночество и страх личной ответственности в их представлении оказались тесно связаны со свободой и демократией.

Гитлер предложил каждому немцу простой и радикальный способ избавиться от груза этих проблем, перечислив конкретных врагов, причины всех бед и эффективные способы борьбы с ними, с опорой на знакомые авторитарные институты и «порядок». В этом смысле в соответствии с концепцией Эриха Фромма фашизм был феноменом бегства людей от свободы (хаоса) под крыло могущественного Большого брата, фюрера, готового быстро решить все их проблемы и объединить их в единую мощную систему.

Если принять эту версию, текущий духоподъемный настрой россиян свидетельствует не столько об их «зверстве или отсталости», сколько о глубоком внутреннем конфликте — потерянности, разобщенности и одиночестве, отсутствии объединяющих ценностей. Разнообразные данные подтверждают эту гипотезу. Как отмечает социолог Лев Гудков, Россия лидирует по уровням социальной аномии (дезинтеграция, распад определенной системы устоявшихся ценностей и норм. — «Ведомости») и дезорганизации среди развитых стран, имеет самые высокие уровни самоубийств. По данным опроса ЦМИ Сбербанка и «Левада-центра», по состоянию на 2013 г. уровни межличностного доверия в России оставались очень низкими и продолжали уменьшаться. В 2008 г. дефицит доверия испытывали 74%, в 2011 — 81%. В 2012 г. о доверии к другим сообщили только 5%, еще 27% были «склонны к доверию». Радиус контроля охватывал только узкий семейный круг и личную жизнь.

В этой логике зашкаливающие рейтинги российских властей на фоне присоединения Крыма — это, прежде всего, невротическая реакция россиян на собственную несостоятельность, поиск «единой и сильной России», которая дала бы потерянным и разъединенным людям чувство общности и принадлежности к «великой нации». Разобщенность и атомизированность россиян были усилены распадом советской системы (которая ранее объединяла аморфные массы в единую социальную структуру), неспособностью сменившей ее политической системы решить эти проблемы, отсутствием национального проекта и общих ценностей.

Именно поэтому, подчеркивает социолог Алексей Левинсон , «возвращение России статуса великой державы» и ставится в самую главную (51%) заслугу Путину за все годы его пребывания у власти. Даже«удержание России от распада» и повышение пенсий и зарплат ценят вдвое меньшее количество людей. Любопытно, что и названия партий отражают этот феномен стремления к общности: «Единая Россия»,«Отечество — Вся Россия». Россияне положительно реагируют на активность лидера, на жесткость и быстроту ответных действий: это дает им чувство единения против врага — Запада.

Поэтому нынешний социальный кризис — это отражение глубокой депрессии, в которую погружена Россия. А резкие взлеты духоподъемного патриотизма и антизападной агрессии лишь невротическая реакция несчастных, разобщенных людей на окружающий их хаос. Возможно, такой взгляд на соотечественников подскажет нам более правильные способы излечения от этой болезни.

Мария Снеговая @ Vedomosti

Равнодушная Россия. Почему пропаганда вызывает апатию в обществе

12 сентября в Москве была жестоко избита ведущая телеканала «Дождь» Ксения Батанова, она до сих пор в больнице с сотрясением мозга. За пару недель до этого в Пскове избили правозащитника и депутата местного облсобрания Льва Шлосберга. Вероятно, кто-то усматривает здесь политические мотивы, хотя полиция настаивает на обратном. Но речь не об этом. Речь о том, что общественная реакция на оба случая оказалась довольно слабой. Даже поверхностного сравнения с историей Олега Кашина достаточно, чтобы убедиться в этом. Вне зависимости от мотивов нападавших и тяжести нанесенных повреждений следует констатировать факт: если в 2010 году наблюдалась солидарность социума в отношении к насилию над журналистами и общественными деятелями, то к 2014 году ее и след простыл. Спустя всего 4 года мы оказались в другом обществе, гораздо более равнодушном к проявлениям жестокости. Через неделю после обоих избиений о пострадавших забыли все, кроме тех, кто был с ними лично знаком.

Если для кого-то примеры жестокости в отношении журналистов не станут достаточным доказательством апатии, в которую впало российское общество, можно привести другие. Два месяца назад случилась чудовищная авария в Московском метрополитене, унесшая жизни нескольких десятков москвичей. Кто теперь вспомнит, сколько именно их было, в какой день это случилось, кто понес наказание, а кто сухим вышел из воды? Общество недолго оплакивало погибших, ибо вскоре упал малайзийский «Боинг». Но пассажиров «Боинга» в России вообще никто не оплакивал, гораздо больше всех интересовало, кто же его сбил, и продолжает интересовать по сей день. А погибших пассажиров как будто и не было вовсе.

Единственное, к чему не были равнодушны россияне все это время, – так это к событиям на Украине. Равнодушными им не давала стать массированная пропаганда, беспрестанно вещающая об ужасах войны и жертвах среди мирного населения. Мы все помним эти чудовищные кадры. Но если справедливо, что война – ужасна, то справедливо и то, что одним из эффектов пропаганды является снижение чувствительности подверженного ей индивида к насилию как таковому, в какой бы форме оно ни проявлялось. Индивид, которому в течение нескольких месяцев ежедневно показывают сцены смерти и насилия, становится нечувствителен к ним.

У него срабатывают механизмы психологической самозащиты, в результате чего он перестает воспринимать смерть на телеэкране как нечто экстраординарное. Сколько нужно показать таких сцен за непродолжительный промежуток времени: три, пять, десять, пятнадцать? Вопрос не в количестве, а в том, что рано или поздно его эмоции уже не будут такими острыми: нервная система угнетена, она устала находиться в постоянном шоке от ужаса смерти. Длительное воздействие пропаганды снижает чувствительность ко всему, что она доносит до аудитории, в том числе и к смерти. В психологической науке это явление получило название митридатизма и митридатизации, о его возникновении под воздействием пропаганды подробно написал Жак Эллюль. Стоит признать и то, что само общество не может быть ответственным за подобную апатию, поскольку психологические процессы носят естественный характер. Их впору сравнивать с инъекцией местной анестезии: ее воздействие таково, что часть нервных окончаний общественного организма теряет чувствительность. Стоит ли удивляться, что в результате общество становится безразличным и к «меньшему» насилию, например избиению депутата или журналиста?

Кроме общей митридатизации пропаганда вызывает еще несколько эффектов, имеющих отношение к проявлениям и оценке жестокости. Например, ее туннелированное восприятие. Смысл эффекта в том, что индивид воспринимает любую жестокость исключительно в рамках заданной цепочки событий, прочие же случаи жестокости либо остаются за рамками восприятия, либо и вовсе квалифицируются по-другому. Сейчас, например, время, когда внимание общества сосредоточено на Донбассе, вся жестокость мира, в представлении россиян, творится исключительно там. А, скажем, прошлым летом вся жестокость мира концентрировалась в США, где якобы массово гибли приемные дети из России. При этом те же самые смерти приемных детей в России либо упускались из виду, либо квалифицировались как обычное бытовое насилие. Примерно так же сейчас квалифицируются избиения Батановой и Шлосберга.

Другой крайне важный эффект пропаганды – моральное оправдание жестокости к врагам. Убийство и любое насилие над врагами считается оправданным, правильным, желаемым результатом военных действий. Это еще один способ нормализации насилия, который действует наравне и вместе с митридатизацией. Увы, специфика российского устройства такова, что моральное оправдание жестокости к врагам интровертируется во внутреннюю общественную жизнь, а потому насилие в отношении любого, кто может быть квалифицирован как «враг», – либерал, журналист, белоленточник, депутат, предатель – получает общественное оправдание и даже поощрение. Вероятно, читатели и сами не раз сталкивались с этим явлением на просторах социальных сетей, где призывы к физическому воздействию на врагов России звучат непрерывно. Постфактум звучали они и в отношении Шлосберга и Батановой. Жестокость и насилие в России перестают быть чем-то экстраординарным и становятся нормой жизни, к счастью, пока в большей степени на словах.

Кстати, митридатизация и моральное оправдание жестокости к врагам имеют между собой глубокую внутреннюю связь. Тот, кто сам жесток, естественным образом равнодушен к насилию, применяемому в отношении других людей. Разве не таков внутренний психологический склад самого обыкновенного преступника? С чисто юридической точки зрения политически мотивированные россияне, поощряющие насилие вне правовых рамок, а именно таким и было насилие в отношении Шлосберга и Батановой, поощряют совершение политически мотивированных преступлений. Рассуждая дальше, можно найти и обоснования для террора внутри общества: ведь система психологической устойчивости должна была в далекие тридцатые годы каким-то образом справляться с неоправданной жестокостью государственного аппарата.

Если завтра у какого-то абстрактного майора полиции сорвет крышу, и он пойдет расстреливать людей в супермаркет «Азбука вкуса» или на очередном «Марше мира», никаким шоком для общества это не станет. Так же, как в случаях с московским метро и «Боингом», о жертвах забудут через неделю. Объективное состояние общества, угнетенного пропагандой, таково, что оно не способно вырабатывать длительные реакции на внутреннюю жестокость.

Но общая апатия выражается и в том, что безразличие переносится на менее вопиющие случаи – безразличие становится повседневной нормой общественной жизни. Примером чему служит домашний арест Евтушенкова. Первоначальная реакция на него была достаточно бурной, но общественного запала хватило всего на пару дней. Следственный комитет идеально выбрал момент для возбуждения дела. Здесь мы уже приступаем к обсуждению последствий снижения чувствительности к насилию для общества. Такое снижение является симптомом и причиной более общего состояния апатии. Отношение к насилию всегда выступало мерилом общественного здоровья, по которому можно было судить о его состоянии. Но одновременно через этот ключевой параметр можно управлять всем общественным организмом. Вот почему еще совсем недавно столь принципиальным для обеих сторон – государства и внесистемной оппозиции – стало дело узников Болотной.

Апатичное общество, обработанное пропагандой и принимающее насилие как норму, готово смиренно стерпеть любые превратности судьбы. Сходным образом и деморализованный уголовной риторикой гражданин в темной подворотне готов к любому развитию событий. Психологи и гипнотизеры называют такое состояние наведенным трансом. Оно весьма удобно для манипуляций со стороны государства, когда легко можно проводить практически любые непопулярные решения. Повышение налогов? Согласны. Ограничение свобод? Пожалуйста. Отмена выборов? Мы только за. Реакция на «ответные санкции», сужающие потребительские возможности граждан, – наглядное тому доказательство. Конечно, такие решения сопровождаются сформулированными пропагандистами мотивировками типа «не обменяем Донбасс на пармезан», начисто лишенными элементарной логики, однако почва для них подготовлена именно пониженной чувствительностью к происходящему.

Бенефициаром общественной апатии, кстати, является не только государство, но и любой другой субъект, который сумеет понять в текущий момент, что общественный механизм сопротивления сломлен и можно проводить непопулярные решения, ранее невозможные или труднореализуемые. Например, застройщики всех мастей на этом фоне могут беспрепятственно вырубать любые парковые массивы, что и наблюдается в отдельных миллионниках. Защита Химкинского леса в той бескомпромиссной форме, в которой она велась 7 лет назад, в наши дни невозможна – она просто не получит нужного отклика в обществе.

Что же дальше? Каким образом может развиваться состояние общественной апатии и к каким последствиям привести? Первый и наиболее реалистичный сценарий развития событий состоит в том, что апатия будет «заморожена» вместе со всей ситуацией вокруг Донбасса. Тлеющий конфликт, очевидно, будет сохраняться еще длительное время, а значит, пропаганда продолжит поддерживать в людях сформировавшиеся психологические эффекты. Однако рано или поздно действие пропагандистской анестезии, снижающей общую чувствительность общественного организма, закончится. И общество ждет возвращение всех накопившихся болевых симптомов. Что-то подобное происходило и в конце восьмидесятых, когда еще советское общество, отошедшее от действия советской пропаганды, начало осознавать собственное прошлое, реабилитируя репрессированных и меняя отношение к эмигрантам. Однако опыт показывает, что постпропагандистская ломка наблюдалась далеко не у всех наших граждан, в противном случае мы бы не стали свидетелями возрождения культа Сталина прямо накануне украинских событий. У части советских граждан чувствительность к насилию атрофировалась окончательно. Так же и украинские события способны атрофировать эту функцию у части россиян. Процесс восстановления будет долгим и болезненным, и это в лучшем случае. 

Александр Белоусов @ Snob

У охранников социальный статус чуть ниже уборщицы

Почему в России так много охранников, консьержей, сторожей и контролеров

В России охранниками официально работает почти полтора миллиона человек. Кроме них в сфере безопасности занято огромное число консьержей, сторожей и контролеров. "Власть" выяснила, кто и зачем нас охраняет.

Алексей Пышнев из Мордовии был на войне 16 раз. Начал срочником на первой чеченской, потом пошел в саранский ОМОН, где график был простой: полгода дома, полгода в Чечне. Затем служил по контракту во вторую чеченскую, воевал в Грузии и Южной Осетии. В 2008 году под Цхинвалом в спину попал очередной осколок, и Пышнева списали. Раненный в бок, ногу и позвоночник, он получает пожизненную пенсию 2 тыс. рублей и работает в Москве — охраняет Краснопресненский парк. "Военный герой я, как же. Я им говорю: "Дайте хоть комнату в общаге, что я мотаюсь по углам". А они жениться предложили и у жены жить. Герой. Пока ты нужен, воюешь, ты герой. А как не нужен стал — пошел на фиг",— говорит он.

После службы в Осетии Пышнев пытался устроиться в спецназ УФСИНа, но не подошел по возрасту — пока проверяли анкету, ему исполнилось 35 лет. Он вспоминает: "А потом подходит кадровик и говорит, мол, за 150 тысяч устроим. Да откуда в деревне такие деньги? У нас в Отяшево 3-4 тысячи получают. Там можно в птичниках работать, комбайнером, трактористом, водителем, дояркой. Самое большое — 6 тысяч получать можно. Ну, стыбрят еще где что. Совхоз, например, свекольным сахаром с деревенскими расплачивается, они самогонку из него гонят и продают. Но зарплата — 3 тысячи! Я больше пропью, домой приеду, в кафешку в Саранске забурюсь — там полторы-две штуки сразу отдай. Ну я сидел-сидел дома, куда сунуться? С позвоночником моим мешки таскать не пойдешь. На службу обратно не возьмут. И пошел в охрану".

Стать охранником в России стоит 10 тыс. рублей: нужно отучиться 70 часов в школе охранников, сдать экзамен в присутствии сотрудников МВД, получить диплом и карточку квалификационной переаттестации, сдать отпечатки пальцев, подождать два месяца — и получить удостоверение. Стать вооруженным охранником — на 5-7 тыс. рублей дороже. По закону сотрудник частного охранного предприятия (чоповец) должен знать наизусть закон об охране, Уголовный и Административный кодексы. На деле их мало кто помнит, но охранники рассказывают, что некоторые строгие владельцы ЧОПов по ночам объезжают объекты, будят сотрудников и требуют рассказать наизусть какую-нибудь статью КоАПа. Лучше всего платят в личной охране и на сопровождении ценных грузов. Приятнее и спокойнее работать в офисных центрах, это элитные места, хуже всего — на автостоянках и в магазинах вроде "Ашана", где, ходят байки среди охранников, доходит до рукоприкладства со стороны начальства. Это главные места трудоустройства приезжих из регионов, где царит безработица. Столичные коллеги называют их вахтой или волостяными.

Пышнев — типичный вахтовик. 38-летний мужчина из провинции, который две недели живет в Москве на охраняемом объекте, а на две недели уезжает домой. "Мне посетители парков все время говорят: "Вот, понаехали, гастарбайтеры, контролируете, а я тут всю жизнь живу". Я им говорю: "Слышьте, я такой же гражданин РФ, как вы, и нечего тут"",— жалуется он. После кризиса 2008 года москвичей среди охранников практически не осталось. И если раньше в городе работали мужчины из Ивановской, Смоленской, Ярославской, Тульской областей, то сейчас на вахту едет все больше охранников из дальних регионов вроде Чувашии, Мордовии и Тувы. Они моложе и готовы работать за меньшие деньги. Ближнее кольцо вокруг Москвы уже выжжено, пусто. Напарники Пышнева — из Волгограда, Брянска и Саранска. У себя дома они тоже могут работать, но получать будут в два раза меньше. В Краснопресненском парке Пышнев работает полмесяца за 1500 рублей за сутки. Приличной у охранников в Москве считается зарплата 2500 рублей за смену. "Зарабатываю я мало. Обещали прибавить — и ни разу. Хотя бы на 100 рублей могли поднять. Ботинки не чищены — штраф, форма мятая — штраф, не так сказал — штраф. Сутки ходить, четыре часа спать",— говорит Пышнев. Штрафуют охранников в ЧОПах действительно серьезно: если работаешь в заведении и засмотрелся в телефон — 50% от суточной зарплаты, если охраняешь вокзал и закурил в неположенном месте — 5000 рублей вместо положенных по закону полутора тысяч. Жаловаться не ходят — "бессмысленно". "Те, кто думает, что это легко, пусть идут сюда работать,— возмущается Пышнев.— Посмотрим, как ты себе жрать за час будешь варить и как деньги эти тратить".

Лучше устроившиеся коллеги называют вахтовиков отдельной кастой и очень им сочувствуют: "Представьте себе месяц в непонятных условиях, без семьи, особенно в конце вахты, когда у тебя день до дома и настолько все надоело, что ты еле держишься... Люди звереют. И тут какой-нибудь сопляк обязательно выступит по поводу своих прав, на телефон начинает снимать, права качать, на основе чего вы тут стоите... На основе того!"

Охранники Краснопресненского парка живут в комнате в здании администрации. У смены Пышнева есть койки, стиральная машина и холодильник. Спят по часу через шесть посменно. Готовят тоже по очереди: один в свой перерыв идет в магазин, второй после поста режет и чистит, но сварить не успевает — и третий приходит доваривать.

— Но справляемся, я по профессии повар.

— А чего не пошли им работать?

— Да ну, всю жизнь с автоматом, а теперь к кастрюлям? Да меня парни засмеют.

— А так по парку ходите — какая разница?

Пышнев молчит. Он разведен, мать умерла, отец ушел жить к другой. Дом в деревне стоит пустой. Пока ничего лучше не подвернется, будет работать охранником. На работе с начальниками везет не всегда. "Я капитан ОМОНа и не привык, чтобы какой-то щегол орал на меня в четыре часа ночи: "Встань по стойке смирно у фонаря под камерой!" Я директору звонил и орал: "Или я его убью, или он меня!" Ну его потом уволили",— объясняет он. Иногда Пышнев срывается: "Вот сидит мужик под 50 лет на детской площадке и пиво квасит. Я к нему подхожу, говорю: "Вы совесть, наверное, потеряли". Он в лицо смеется: "Че ты мне сделаешь?" У меня психи встали, я бутылку вырвал — и бах об пол. А вообще мы ничего не имеем права применять, только подойти и поговорить. Когда вечером в углу парка какая-то толпа сидит, я туда не попрусь. Прирежут на фиг, и зачем мне это за 1500 рублей?"

Как-то раз в Краснопресненском парке объявили награду за поимку вора: кто-то выкапывал по ночам цветы из клумб, каждый цветок обходился дирекции в 250 рублей. Пышнев две ночи ходил, маялся, пытался придумать, как выследить. В третью смену заметил женщину — одну, в темноте. Охранник залег в кусты, а она достала совок и начала выкапывать анютины глазки. Пышнев, профессиональный военный и кандидат в мастера спорта по рукопашному бою, медленно пополз к ней по траве: "Я дождался до последнего, уже в метре от нее был, она не заметила ничего. И, когда она полную сумку накопала, я вскочил, заломал руки за голову, ноги на ширине плеч, ну я по омоновской привычке... У нее чуть инфаркт не случился. Привел ее в администрацию, ментов вызвали. Она копала на продажу, ущерба насчитали на 15 тысяч рублей. И что думаешь, премию мне дали? Да даже спасибо не сказали".

"У нас на посту стояли люди с высшим образованием"

В России на 26 тыс. ЧОПов трудятся почти 700 тыс. зарегистрированных охранников. 680 729 человек — такое число записано в базе данных лицензионно-разрешительного управления МВД. Правда, в ней нет администраторов, консьержей, менеджеров зала — теневых охранников, которые заняты тем же, что и обычные чоповцы. Их, по оценкам комитета по безопасности Госдумы, еще около 200 тыс. По оценкам профсоюза ЧОПов, всего в сфере негосударственной безопасности работает более 3 миллионов человек: сами охранники, менеджеры, советники, бухгалтеры и прочие.

Кроме того, Министерство внутренних дел само предоставляет больше 30 видов платных охранных услуг — от присмотра за квартирой до перевозки ценных грузов. Этим занимаются и управление вневедомственной охраны МВД, где работают 120 тыс. человек, и подчиненное МВД ФГУП "Охрана", коммерческое предприятие, в 78 филиалах которого работает больше 42 тыс. человек. Согласно закону "Об исполнении бюджета за 2012 года", в том году на обеспечение деятельности вневедомственной охраны было израсходовано 89 млрд рублей, поступления в бюджет за услуги, предоставляемые вневедомственной охраной, составили 48,4 млрд рублей. За деньги полиция охраняет более 1,2 млн квартир, 190 тыс. складов, хранилищ и почти 415 тыс. других объектов. Обязательной государственной охране из них подлежат только 17 тыс. Также полицейские наняты государством на 43 тыс. объектов особой важности, в 66 международных аэропортов и на 22 объекта их инфраструктуры.

Помимо ЧОПов и давно ставшей анахронизмом в Европе вневедомственной охраны в России допускается существование еще и ведомственной охраны при 15 федеральных органах исполнительной власти, включая Минобороны, МЧС, Минфин, Минрегион, Минтранс, Минсельхоз, Минэнерго, Росжелдор и Росрезерв, а также в госкорпорациях. Кроме охраны своих объектов эти службы безопасности могут предоставлять услуги по договору и сторонним заказчикам. 350 тыс. их вооруженных сотрудников бдят на 26 тыс. объектов в России, только 10 тыс. из которых принадлежат государству, остальные так или иначе связаны с ведомствами, говорят в МВД.

Получается, что в России свыше 1,4 млн охранников, из них треть наняты государством. Они охраняют банки, парки, магазины, рынки, школы, детские сады, больницы, автостоянки, метро, ночные клубы — в Москве сложно найти место, где не прогуливается мужчина в форме с надписью "Охрана". Горожане их презирают, они горожан недолюбливают. Снимать ссору с охранником на мобильный телефон или доказывать отсутствие у него права осмотреть сумку стало чем-то вроде городского развлечения. При этом точных данных о том, сколько городской бюджет тратит на услуги охранников, нет — приблизительная оценка комитета по безопасности Госдумы звучит как "миллиарды рублей". В мэрии Москвы "Власти" сообщили, что общего бюджета на охрану в городе нет: каждый департамент тратит столько, сколько сочтет нужным. Средства на частную охрану театров, парков, школ, больниц и т. д. выделяются отдельно из бюджетов департаментов правительства Москвы. Государство стало крупным поставщиком охранных услуг и одновременно их потребителем. А профессия охранника из престижной, как в 1990-е годы, давно превратилась в народную.

Закон "Об охранной и детективной деятельности" появился в России в 1992 году. "С появлением частной собственности в стране понадобилась силовая охрана. В основном все делалось для того, чтобы легализовать круглосуточное ношение оружия",— вспоминает советник лицензионно-разрешительного управления ГУОООП МВД РФ Светлана Тернова. В прошлом президент Правозащитной ассоциации охранного бизнеса, Тернова обильно судилась с министерством на стороне ЧОПов, а теперь работает на него, надзирая за оборотом оружия в охранных структурах. "Многие бизнесмены в начале 1990-х значились охранниками. Были востребованы сотрудники МВД, ФСБ и военные, потому что охрана тогда занималась непосредственно силовыми операциями. Силовики сами охотно шли в охрану, потому что из реформируемых ведомств их увольняли. Сейчас их количество незначительно",— объясняет она. За последние десять лет количество вооруженных охранников снизилось вдвое, приводит цифры Тернова: "С улучшением оперативной обстановки в Центральной России охранники выполняют минимальную функцию. Теперь в охранники идут люмпены, у которых нет ни прошлого, ни будущего".

Депутат Геннадий Гудков 1990-е годы тоже вспоминает с ностальгией. Он 15 лет отработал в госбезопасности и владел крупнейшим в России ЧОП "Аскольд", который лишили лицензии после участия депутата в оппозиционных митингах 2011 года. "В 1990-е у нас был самый сильный кадровый состав. Мы могли выбирать лучших среди лучших, весь офицерский состав, работа тогда требовала оперативного опыта и искусства. Мы принимали участие в крупных конфликтах по переделу собственности, представляли крупнейшие компании: IBM, Procter & Gamble, Philips. Сотрудники выезжали на стрелки в галстуках и белых рубашках. Я всех бандитов перевидал: это и казанская группировка, и солнцевская, и ореховская, и измайловская. Все держались уважительно, говорили нормально, правда, договоры составлялись по фене: "должник по своим обязательствам отвечает"",— ностальгирует он."В 1990-е годы десятки тысяч людей нанимали личную охрану, потому что было необходимо и модно, это были амбиции,— говорит депутат Госдумы, член комитета по безопасности, в прошлом сотрудник органов государственной охраны России Андрей Луговой.— У олигархических структур были мощнейшие службы безопасности. Денег в эту сферу валилось невероятное количество. В службе безопасности телеканала ОРТ, которую я возглавлял в 1996 году, было около 70 человек, а зарплатный фонд составлял 10% бюджета всей телекомпании. Охраняли Эрнста, Любимова, Доренко, Леонтьева, Березовского. Мы были участниками войн между НТВ, РЕН ТВ, ТВ-6. Плюс эти залоговые аукционы, "Норильский никель", "Сибнефть", Ходорковский, они же между собой грызлись как собаки". Сейчас, по мнению Лугового, в охране становится больше обычных людей, "многие из которых даже армейскую подготовку не прошли": "Государство стало неплохо платить милиционерам и военным, лейтенант сейчас 52 тысячи получает, в полиции — по 32 тысячи. По сравнению с 1990-ми получается наоборот: сейчас в охранники идут те, кто в органы не попал".

Рассказы Гудкова об охранном бизнесе в 90-е похожи на анекдоты: "Чего только наши опера не видели на переговорах с бандитами. Сидят как-то, и вдруг стенка уходит в сторону, а за ней клетка с тремя ягуарами, и бандиты спрашивают: "Ну что, ребят, кисок погладите?" А мои мнутся, жалко, говорят, кошкам шкуру дырявить — и за пистолеты. Ну стенка закрылась, сразу сели нормально разговаривать. До конфликтов с насилием не доходило, у меня ни один сотрудник за все время в бизнесе мизинца не сломал, я этим горжусь. Но это была профессиональная грамотная работа. У нас на посту стояли люди с высшим образованием". После 2003-2004 годов, по словам Гудкова, поток специалистов из органов стал иссякать и сейчас охранники — это "малообразованная публика из регионов, потому что другой работы там нет".

"У станка стоять либо на попе сидеть — тоже разница есть"

Алексей Баранов — редкость среди столичных охранников: он коренной москвич. Токарь по профессии, пришел в охрану в 1995 году 20-летним сразу после армии. "Я вернулся было на завод "Калибр", где работал у станка, а там осталось два пенсионера, которым месяц надо было доработать. Брат через знакомых устроил в ЧОП, я начал охранять офис два через два и получать $500",— вспоминает он. Сейчас Баранову 40 лет, в месяц он получает 40 тыс. рублей и называет свою профессию совершенно бесполезной. Мы разговариваем в подсобке магазина, где тучный и добродушный Баранов уже который год два через два дня работает администратором: тем же охранником, только в штате магазина, а не ЧОПа. Это даже удобнее: не нужна лицензия, нет ежегодной пересдачи экзаменов. "Это просто отдушина для людей, которые своего в жизни не нашли. Вот некоторые мои одноклассники ушли в бизнес: кто-то раскрутился, кто-то пошел на погост. Я не смог раскрутиться, у меня нет такого характера. Помыкался, пошел в охрану, сел и 20 лет уже сижу. Я понимаю, что жизнь моя прогорела в никуда",— говорит Баранов.

Он считает, что в охране главное — чувство такта: "Меня так задевает, когда по телевизору показывают борьбу с незаконными автостоянками. И все репортеры со злорадством рассказывают, как вот этот охранник закрывает парковочные места. Охраннику, честное слово, легче сидеть в кресле и не поднимать свою попу, не бегать с этой стойкой. Но, если он не поставит это ограждение, с него снимут зарплату. Так что, когда человек сам убирает эту стойку, выскакиваешь и начинаешь говорить: "Извините, пожалуйста, встаньте в мое положение..." Если скажешь: "Куда ты лезешь? Иди отсюда", реакция будет ответная, и ничего хорошего не произойдет. Когда люди видят человека в форме, то сразу бесятся, ведь у охранников социальный статус чуть ниже уборщицы. Начинают возмущаться, что какая-то шваль указывает им, куда идти и что делать. Поэтому надо проявлять такт: "Извините, пожалуйста, у меня зарплата мизерная, вы ее сейчас отнимаете. Вы сейчас встанете, меня оштрафуют". Большинство людей понимают и уезжают".

Социальный статус охранника, по мнению Баранова, упал после того, как Москву ринулись охранять иногородние: "Я не виню их, что они ниже культурой. Но мой учитель говорил: "Запоминай Ф. И. О., если тебя оскорбляют в глаза, ты должен стоять и молчать, потому что ты на работе". А когда пришли люди, которые приехали из деревень и с этим не сталкивались, у них сразу ответная реакция, начинается скандал. Создается мнение об охранниках, что они тупы как дерево. Качество охраны очень упало. Чуваши согласны работать за 800 рублей в день. Десять смен — 8 тысяч рублей в месяц. У них дома вообще нет работы".

Текучка в этой профессии сильная. Увольняют в большинстве случаев за пьянство на вахте. Баранов объясняет: "С проверенными людьми можно спокойно сесть и после вечернего осмотра выпить 0,5 коньяка. Но некоторые ведь как примут на работе — и мозг отключается. Такой шкаф два на два ходит, а голова вообще не работает. У нас один выпил в чей-то день рождения. А на объекте узбеки офис ремонтировали. Так он вечером пошел, рванул майку и говорит: "Давайте за Русь драться". А их там 70 человек. Сидят смотрят на него и говорят нам: "Ребят, уберите его, а то мы его закопаем"".

Жена Баранова была кассиром в банке, но, когда она вышла недавно после декрета на работу, у банка отобрали лицензию. С маленьким ребенком никуда больше не берут, и пока они живут в деревне. Старшему сыну 17 лет. Семью из четырех человек Баранов тянет один: "Проститутка, извините, никогда не уйдет из своей профессии, потому что это легкие деньги. Так же и у нас. Я знаю очень мало людей, кто смог уйти из охраны. Это такая трясина, что многие, попробовав, возвращаются".

Сам он честно боролся: получил права категории D, с которыми можно водить автобусы, но работу не нашел. Был личным водителем племянницы президента Дагестана, но "сладкое место быстро отобрали". Пытался даже уехать с семьей за границу — в МИДе набирали разнорабочих в дипломатические центры за рубежом. Но случился кризис, и в штат его не взяли. Год назад снова ходил устраиваться токарем. Но ему предложили 25 тыс. в месяц и "каждый день — каждый день! — стоять у станка".

"Я ушел бы туда из охраны, у меня в свое время получалось, меня мастера хвалили, но я не смогу с женой и двумя детьми прожить на это. И очень многие в Москве и области поэтому сидят в охране. И опять-таки, извините, у станка стоять либо на попе сидеть — тоже разница есть",— говорит он. Баранов не ходит на выборы, не верит в демократию и любит исторические романы вроде "Руси и Орды". В том, как сложилась его судьба, винит государство: "Сейчас на заводе говорят: "У нас через пять лет токарей в Москве не останется, потому что никто не хочет стоять у станка. Пытались привезти токарей из Средней Азии, но они не умеют". Компании я тоже понимаю, они ж не будут меня в убыток себе брать болты делать. Это должно быть программой государства. Взрослые мужики просиживают штаны, имея, как правило, рабочие профессии, и это не их вина. Государство загнало людей в эту отрасль, и, чтобы как-то прокормить семью, мы вынуждены работать в охране. Государство должно помогать охранникам возвращаться в созидающую часть населения страны".

"Государство так и будет ставить на каждый угол по автоматчику с тремя собаками"

Но государство само увлечено поставкой охранных услуг на рынок. "Частная охранная деятельность является конкурентом ведомственных структур МВД. Поэтому у нас непростые отношения с министерством,— объясняет глава профсоюза негосударственной службы безопасности Дмитрий Галочкин.— Есть такой дуализм: с одной стороны, МВД занимается и лицензированием, выдачей разрешений, и контролем за охранной деятельностью, а с другой — является нашим конкурентом в сфере охранной деятельности. Поэтому наше сообщество выступает за то, чтобы из закона "О полиции" был убран пункт об оказании услуг в сфере безопасности на платной основе". "Из вневедомственной охраны в МВД устроили себе кормушку, это пережиток не знаю каких времен. Это позорище. Когда принимали новый закон "О полиции", мы почти договорились, что с 2014 года вневедомственной охраны больше не будет, решили этот вопрос на уровне замминистра и правительства, но вдруг все быстро поменялось, и поправка не прошла",— говорит депутат Гудков.

Ведомственная охрана при "Спецстрое", "Росатоме" и прочих структурах тоже вызывает у владельцев ЧОПов много вопросов. И если объем рынка негосударственной безопасности эксперты оценивают с большим разбросом — от $1,5 млрд до $3 млрд, то, сколько тратится на содержание охраны при 15 госведомствах и сколько на ней зарабатывают, подсчитать еще сложнее. На запросы "Власти" о бюджете ведомственной охраны на момент сдачи номера ответили только в Министерстве транспорта. На более чем 700 охраняемых ведомственной охраной Минтранса объектах, от портов до автостоянок, работает около 15 тыс. человек. "ФГУП "УВО Минтранса России" — коммерческая организация и из федерального бюджета не финансируется,— отметил генеральный директор ФГУП "УВО Минтранса России" Игорь Шерстников.— Бюджет предприятия зависит исключительно от договоров на оказание услуг, заключенных с заказчиками, среди которых немало частных компаний. Работа с ними ведется в строгом соответствии с законом. Налоговая нагрузка предприятия составляет почти 46% от величины доходов". Остальные ведомства оперативных комментариев представить не смогли.

"Это и не полиция, и не частная служба охраны, это некие подразделения, которым предоставляется мощное боевое оружие, которое обычные охранники в глаза не видели,— считает Гудков.— Естественно, что в условиях рынка они имеют преимущество, сразу ассоциируются с государством, у них больше денег и серьезная организация. Поэтому в России охранные услуги я бы назвал квазиохранными". Несмотря на то что, по данным МВД, из автоматического оружия сотрудники вневедомственной и ведомственной охраны стреляют очень редко, а по московским законам в городе вообще нет мест, где его разрешено использовать, охранник с автоматом россиян впечатляет. "За рубежом почти на всех объектах, включая армейские части, посольства, аэропорты и железнодорожные станции, стоят исключительно частные охранники. Полиция и ведомственная охрана стоят дороже, а в Европе умеют считать бюджеты. У нас любят считать полномочия и количество подчиненных. Поэтому, когда все экономят на безопасности, мы вкладываем в нее бешеные деньги, но результата не добиваемся. Государство — неэффективный собственник и так и будет ставить на каждый угол по автоматчику с тремя собаками",— возмущается Гудков. По его словам, существуют "негласные указания всем сопряженным с министерствами предприятиям работать с их охранными предприятиями: не хотите, мол, работать с нашими охранниками — не будете работать с нашим министерством". Правда, никаких документальных свидетельств депутат не привел.

По словам источника "Власти" в лицензионно-разрешительном управлении МВД России, "меньше половины из охраняемых ведомственной охраной объектов являются госсобственностью". "Это значит, что они работают на договорной основе. Что создает условия для коммерциализации федеральных органов исполнительной власти. Происходит переориентация прибыли, коррумпируются чиновники",— считает он. В качестве примера приводит структуру "Росинкас" при Центральном банке России, которую Гудков и вовсе называет "незаконным вооруженным формированием на территории РФ". В "Росинкасе" работает более 17,9 тыс. человек, вооруженных боевым автоматическим оружием. "Они заключают договоры с уклончивыми формулировками, которые позволяют им зарабатывать с помощью оружия, которое мы выдаем. Неофициально весь "Росинкас" в Дагестане — это личная охрана. Они дают в ведомстве взятки за то, чтобы их оформили инкассаторами, так получают право на ношение боевого оружия и мотаются с ним по всей России. А сотрудники управления потом ездят его изымают",— рассказывает источник "Власти". Как сообщили "Власти" в прокуратуре Дагестана, в 2012 году по факту злоупотребления полномочиями в республиканском "Росинкасе" было возбуждено уголовное дело. В ходе проверки прокуроры выяснили, что глава службы Гусейн Курбанов десять лет выдавал местным предпринимателям фиктивные удостоверения инкассаторов, чтобы у них появилось право на ношение оружия. Расследование до сих пор продолжается, правда, Курбанов по-прежнему возглавляет дагестанский филиал "Росинкаса". А в дагестанском управлении "Росинкаса" "Власти" заявили, что уголовного дела и вовсе не было.

"Я прекрасно знаю, что мы стояли для мебели"

Почти все охранники, с которыми говорила "Власть", суеверные фаталисты: "Суждено умереть под пулей — никогда не утонешь" (рассуждение о более опасной работе инкассатора), "На Троицу вообще нельзя купаться — с кружки можно захлебнуться" (рассказы о родной деревне), "У нас жесткая кармическая обусловленность, ты Стрелец, и я Стрелец, мы обязательно встретимся" (согласование времени для интервью). Все охранники до сих пор уверены, что государство должно им помогать, хотя мало кто смог эту помощь получить. Не любят приезжих. Многие интересуются политикой, большинство поддерживает Владимира Путина и "Единую Россию". Целями правительства считают объединение стран СССР и доступное жилье. "Крым по-любому наш. На Болотной площади все было специально организовано. Сначала думал, что вот как интересно, люди чего-то требуют, а сейчас, после Украины, понимаю, что это на самом деле было и к чему могло привести" — точка зрения 25-летнего Сергея Лукьянцева — одна из самых популярных среди охранников. Он родился в закрытом городе Курчатове, где работа есть только на атомной станции и место на ней передается по наследству. Учился на электромонтажника, но зарплата 7 тыс. рублей не устроила, послужил в армии, поторговал лесом, повозил мебель и в итоге уехал в Москву. Поработав в ночном ресторане на окраине и в букмекерской конторе рядом с рынком, устроился на работу в ЧОП, клиенты которого — главные крупные ночные клубы Москвы. "Тут относительно спокойно. Хипстеры, модники. Но если уж они дерутся, то хорошо. Люди же все обеспеченные, делать нечего — идут в фитнес и на единоборства. Гости разные бывают: от внука Бориса Ельцина до племянника Эдиты Пьехи",— рассказывает он о работе. Высокий, статный, в одном ухе гарнитура, в другом — беруши, Лукьянцев не обращает внимания ни на музыку, ни на посетителей: "Когда работаешь в клубе, есть много вариантов, с кем познакомиться. То в кино подозрительном предлагают сняться, то черным инкассатором поработать. Но мне с этим миром не хочется связываться. Девушки тоже, бывает, хотят подснять. Но у меня просто куча всяких идеологий по поводу пьянства, хулиганства всякого. На работе этого не показываю. Но мне не нравятся типажи, образ жизни тех девушек, которые там отдыхают. Я смотрю, как некоторые постоянные гостьи, дочки чьи-то, не пропуская, каждые выходные до утра напиваются в хлам. Думаю: убери все эти понты, деньги, всякий "Кельвин Кляйн" сними — они же просто алкоголички".

Публику клуба Лукьянцев презирает:

— Ну богатые люди, повезло им. А может, еще неизвестно, кому повезло. Геи всякие и прочее. Надо ценить то, что есть. Конечно, к нам приходят гости, которые сами сделали себе карьеру, но они, как правило, деньгами не кидаются. 130 тысяч за резерв стола и 58 тысяч за бутылку вина чаще платят те, кого финансово поддерживают родители. Они же даже не работают, ну организовывают какие-то вечеринки, но это тоже на мамкины деньги. Они обычно и говорят охранникам: "Да ты откуда сюда приехал? Да ты знаешь, кто я? Да ты знаешь, кто у меня папа?"

— А вы им что отвечаете?

— Знаю, знаю, говорю, пойдемте к выходу.

В МВД подсчитали, что количество охраняемых объектов в России за последние три года увеличилось в полтора раза, превысив 701 тыс. И нападений на них стало больше на 88%: 409 случаев в 2012 году, 769 в 2013-м. Правда, в двух случаях из трех охрана оказывается неспособной дать преступникам отпор. В 2013 году победа за охранниками оставалась в два раза реже, чем три года назад: показатель снизился с 61 случая до 32. По данным МВД, 89% нападений на охраняемые объекты происходит вообще без противодействия со стороны охранников. Часто невооруженные преступники нападают на склад и разоружают охрану криками, угрозами, забирая их оружие. Кнопку тревожной сигнализации в большинстве случаев нажимают через четверть часа после побега преступников.

При этом и полиция, и директора ЧОПов единодушны: услуги охранников востребованы всеми слоями общества, от простых граждан до крупных компаний.

"У нас как рассуждают: на безрыбье и рак рыба,— отвечает на вопрос о причинах популярности этой профессии в России начальник лицензионно-разрешительного управления МВД генерал-майор полиции Леонид Веденов.— По большому счету есть огромный институт российской полиции, и они должны обеспечивать порядок. Но у нас ментальность такая: сторож должен быть. Хоть как-то, но пусть охраняют. Охрана — это психологический фактор. Как пугало в огороде ставят — и птицы перестают летать".

"Услуги охранников востребованы не населением, мода на них спускается сверху. Это общая государственная практика, за которой тянутся частные предприниматели",— уверен социолог, директор "Левада-центра" Лев Гудков. Отчасти, считают социологи, это может быть связано с неоформившейся культурой частной собственности в России: в СССР вход в учреждения был свободным, а с середины 1990-х годов все приучились нанимать сторожей и ставить заборы. "Также важен фактор сокращения армии: нашей стране некуда девать мужчин с опытом военных действий. Кроме того, это серьезный дополнительный заработок для правоохранительных структур,— говорит Гудков.— Огромное количество опрашиваемых нами полицейских имеют подработку именно в охране, речь идет о подчиненном МВД ФГУП "Охрана". Сказать, что это осмысленно и легально, у меня не поворачивается язык. Это фактически вторая теневая армия".

44-летний Эдуард Рябов из подмосковного Орехово семь лет проработал охранником на "Мосфильме". Пошел туда из-за графика: хотел заниматься двумя детьми, женой и спортом. "Я увлекаюсь Востоком. Традиционный каратэ шотокан, у меня был учитель каратэ, годзю-рю, тайцзицюань, цигун, йога. Люди, с которыми я трусь, в основном занимаются либо восточными внутренними практиками, либо йогой. Это мой путь. Работа в охране — это помойка. Пустота и бессмысленность",— считает он. На "Мосфильме" в обязанности Рябова, в прошлом пресс-секретаря одной из ультраправых партий, входило всегда отдавать честь Карену Шахназарову, его заместителям и проверять пропуска у остальных: "Я прекрасно знаю, что стояли мы для мебели. Ну обходили помещения. Киношники набухаются, дверь не закроют, ты идешь в ключевое хозяйство, берешь дубликаты ключей, опечатываешь, составляешь акт: был обнаружен незакрытый кабинет. Это и есть охрана имущества и здоровья граждан Российской Федерации. Я, кстати, давно уже работаю без лицензии, скажем так, я администратор, выполняющий функции охранника. А на хрена козе баян? На хрена вот эти вот дубинки никому не нужные? Все обращают внимание на обилие охранников со спецсредствами — дубинкой, балончиком, наручниками. Но если посмотреть законы, то окажется, что прав использовать эти спецсредства они имеют не больше, чем обычный гражданин". К слову, в Госдуме пытаются исправить ситуацию: депутат Луговой внес законопроект, который наконец-то наделяет охранников правом обыска и применения силы и спецсредств на объектах, которые они контролируют. В МВД расширение полномочий частных охранников поддерживают.

Рябов рассказывает, что посетители "Мосфильма" бесправными охранниками пренебрегали. "Вы, говорят, люди, которые не смогли реализоваться в жизни, вы неудачники, лузеры, вы больше ничего не умеете и не можете, вы на нас самоутверждаетесь. Оспаривать это? Я устал от лицемерия. Некоторые приличные ребята спросят: "Чего ты тут торчишь, старик, оно тебе надо?" Таких уважал". Остальных он ответно презирал: "Если бы ты был хороший врач или плотник — да хоть на "бенкли" к работе подъезжай. Но, если я вижу скопище кретинов, которые обворовывают страну, какое у меня должно быть к ним отношение?!"

Год назад он уволился, говорит, окончательно поссорился с руководством, которое пилило премии. Теперь работает в гостинице "Украина" два через два дня за 36 тыс. рублей в месяц. Выступающий за смертную казнь и против абортов Рябов живет "восточной мудростью", нигде не подрабатывает, но "умеет экономить": "Жена не работает. Я тащу двоих детей и жену, но каждое лето мы уезжаем на юг, на Черное море, это стабильно. Кто-то имеет возможность купить горящие путевки за границу, я — нет. Да и потом, не хочу я ехать к этим чебурекам в Турцию или в Египет, зачем они мне нужны, я их здесь вижу каждый раз". Перспектив на новой работе у него по-прежнему нет, но есть самое важное — стабильная зарплата: "Я работаю охранником, но я ненавижу эту работу".

• Олеся Герасименко, Вячеслав Козлов @ Kommersant.ru via Sonya Sokolova