Хочешь - пашешь, хочешь - куй.

Сегодня это вспоминаешь со смехом и недоумением - неужели это не сказки? А ведь так и было. Мне было около 30-ти и мы были счастливы! А молодые пусть прочтут и задумаются-стоит ли хотеть возврата к СССP, к "врагам народа " и тд и тп...

Было это в конце семидесятых, когда на дворе стояла эпоха всеобщего
счастья и полной эйфории. А в магазинах ничего не было.
Ну как - ничего?
А вот так. Ничего.



То есть, огромные кубы маргарина и комбижира, конечно, были. Был томатный сок в огромных колбах. А также сок сливовый. Была подсахаренная вода в трехлитровых банках под названием "Березовый сок". Были консервы (очень полезные, говорят) "Морская капуста". И много чего ещё было, такого же полезного и питательного.

Но чтобы так, просто зайти в магазин и купить что-нибудь поесть – вот этого не было. 
Поесть надо было "достать".

 


А я был счастливым отцом только что родившейся дочки. И у меня оказалось немножко свободного времени. Дня три в неделю. Посему, увидев на двери нашего магазина "Продукты" написанное от руки объявление "Требуется грузчик", я подошел к директору. И тут же с ней договорился. Деньги небольшие – рублей 70-80. Но разве деньгами измерялось в конце 70-х благосостояние грузчика в гастрономе? Деньги были лишь небольшой премией к продуктам.

А надо сказать, что в Свердловске не то, что в конце 70-х, в нем сроду мяса в магазинах не было. Было некое костяное чудо, называвшееся "суповой набор", и достать его считалось необыкновенной удачей, но вот
так, чтобы прям мясо – такого никогда. Сестра у меня привозила его из командировок в Москву. Самолетом. За 2 тысячи километров. Очень удобно.

Молоко – был такой период! – выдавали беременным женщинам и детям до 8 лет по талонам. И занимать за ним очередь надо было часов с пяти утра, потому что магазин открывался в 8, а завозили молока очень мало,
поэтому оно могло кончиться, несмотря на талон. Так и у меня пару раз было: прямо передо мной раз – и кончилось молоко. Очень обидно, кстати. Я даже ругался матом. Громко. А иногда вместо молока завозили
ацидофилин. Прекрасный питательный продукт, но для двухлетнего ребенка малопригодный. А на талонах было написано "молочные продукты", так что не поскандалишь.



Куриц тоже "выбрасывали". В смысле, продавали, но называлось это -"выбрасывали". Синие, сморщенные, с остатками перышек, с беззащитными гребешками на обтянутых пергаментной кожей головах, с грустно закрытыми навсегда глазками. Особенно печально выглядели коготки на ножках. Из ножек можно было сварить холодец, а головы приходилось выбрасывать навсегда. Леденящая душу картина. Из серии "… и плачу".

В общем, жизнь проходила в рассуждении: где бы достать чего-нибудь поесть. В эти годы, как мне кажется, и родился знаменитый парадокс: "В магазинах ничего нет, а холодильники в домах забиты под завязку".
Естественно. Напал на колбасу – берешь "палку" килограмма на два и хранишь ее, до позеленения. Масло нашел – сразу килограмма полтора и в морозилку его. И так далее. Так что в холодильнике действительно было все. Особенно, если учесть, что холодильники были совсем не такими, как сегодня, так что забить их было не так уж трудно.

Эта преамбула для тех, кто те годы помнит по маминым бутербродам и мультикам про Винни-Пуха. Те, кто был в те годы родителем, это и без меня прекрасно помнит, потому что такое не забывается.

Итак, в один прекрасный (это не штамп!) день я, интеллигентный мальчик из хорошей еврейской семьи, прихожу в магазин "Продукты", расположенный в Юго-Западном районе Свердловска на перекрёстке Белореченской и переулка Встречный (это чтоб было понятно, что пришел я не в центральный гастроном), переодеваюсь в классический синий сатиновый халат и приступаю к выполнению сложной, но почетной обязанности грузчика.



Вот и первое задание: "Иди-ка ты, Борменталюшко, мяса наруби!".
Я подумал, что ослышался и переспросил: "Что?!"
- Мяса, говорят, наруби! Сейчас придут из санэпидемстанции и пожарной охраны, надо им презент приготовить.

Захожу я в холодильник (а холодильник в магазине это не "Саратов" и не"Бирюса", это целый зал, очень холодный).

И попадаю в рай. По стенам, покачиваясь в морозном тумане, висят мясные туши. Если кто помнит первого "Рокки" (мясную лавку, где итальянский жеребец тренировался) вот примерно так же. Посередине стоит огромная деревянная плаха с воткнутым в нее топором. Хоть сейчас Емельку Пугачева клади.

Значит, надо скользкую ледяную тяжеленную тушу снять с крюка, положить ее на плаху, зафиксировать левой рукой, чтобы не елозила, а правой молодецки поднять топор и с размаху точно попасть в порционный кусок. И все это предстоит сделать профессорскому сынку с высшим филологическим образованием.

И что вы думаете? Я ее разрубил. Правда, количество строганины, усыпавшей пол холодильника, не поддавалось учету, как и количество костяных крошек. Но то, что осталось, я гордо завернул в газетку и лично отнес директору, полной накрашенной даме в белом халате и норковой круглой шапке, навечно нахлобученной на перманент.
Она на меня, сука, даже не взглянула.
Нет, чтобы сказать:
- А за прекрасно выполненную работу, дорогой Борменталь, я премирую вас вот этой аппетитной телячьей ляжкой.
Хрен там.



Вообще, доставалось работникам из тех деликатесов, что были в этом зачуханном периферийном магазинчике, крайне мало. Несмотря на то, что полки на складе были забиты желтыми жерновами пошехонского, российского и прочих костромских сыров, хрен ты что мог оттуда взять, не говоря уж о том, чтобы вынести в продажу.

Если бы вы, граждане, имели хотя бы приблизительное представление о том изобилии, что наполняло наш, самый заштатный, магазин! И о той антисанитарии, которая царила в подсобках! А если бы знали, то в жизни
бы не покупали масло, скажем. Чтобы разрезать ледяной потный куб масла килограмм на 30, звали меня, и я, упираясь рукой, которой только что делал незнамо что, в этот куб, другой разрезал его на части стальной
проволокой, которая валялась незнамо где.

Но народ по сию пору вспоминает то вкусное масло, что было когда-то.



А какая прелесть привоз сметаны! О, вы не знаете, что такое привоз сметаны! Это опера. Это детектив. Это комедия Гайдая.
Когда я снимал с грузовика здоровенные фляги со сметаной и с молоком, ко мне выстраивались в очередь все продавщицы с принесенными из дому баночками. В эти баночки наливалась замечательная, свежая, белоснежная сметана. Точнее не наливалась, а накладывалась, потому что была она настоящей – как говорится, ножом можно резать.



Но продавщиц было много. А ещё два грузчика в смену. И экспедиторы. И руководство – директор, зам, бухгалтер. А также особо приближенные, типа зубных врачей. Короче, минут через двадцать от фляги в 52 литра
оставалось хорошо если две трети.

Но может собственных Невтонов и других быстрых разумом, может!

Ведь после того, как та же банда налетала на привезенное молоко и снимала самое вкусное – верхние сливки, жирное густое молоко, то и молочка оставалось где-то две трети.

Тогда молоко доливалось в сметану, а в молоко добавлялась вода. Или остатки вчерашнего, если такое случалось. Мне доверялось все это тщательно перемешать, до однородной массы – и уже потом фляга шла в
торговый зал, на продажу.
А народ по сию пору вспоминает молочные продукты - те, что были когда-то.

При том воровство это (а то, что это было воровство, знали все) велось в щадящем режиме, потому как операция эта производилась каждый день и брали понемногу. Но свеженького. Помню, как я однажды получил по голове, вытащив "в зал" свежую, только что привезенную флягу сметаны, в то время как в холодильнике еще стояла целая треть фляги со вчерашней "смесью"!



Суповые наборы мне милостиво разрешали брать. Продавщицы даже помогали выбрать такой, где бы на косточках было побольше мяса. Покупатели сметали их за считанные минуты, потому как слух о том, что в магазине "выбросили" суповые наборы, разлетался со скоростью света.

Но апофеозом была история с мандаринами.

В наш заштатный магазин завезли 35 тонн мандарин. Я повторю: 35 тонн.
Перед Новым годом. Для продажи ветеранам и инвалидам ВОВ. Только. Но 35 тонн! Если учесть, что к нашему магазину было прикреплено где-то 70-100 ветеранов и инвалидов (дело было в конце 70-х, напомню, ветеранам было чуть за пятьдесят – около шестидесяти, и было их немало), то при самом простом подсчете получалось, что на одного ветерана приходилось три с половиной центнера мандаринов. Это к вопросу о плановом хозяйстве.

Со своей стороны хочу подчеркнуть, что привозили мандарины в ящиках
по 12 кг. И грузовики эти разгружал я один. Блин. До сих пор помню.

Директор категорически запретила пускать мандарины в продажу: перед Новым Годом мандарины –это валюта. А для пущей секретности запретила и работникам магазина брать мандарины домой. Низзя.

Дура она была в своей норковой шапке, потому что плохо себе представляла, что такое 35 тонн. Ящиками с оранжевыми шариками было забито всё, все склады и подсобки. Но они все равно не вмещались.
Поэтому и коридор был до потолка забит этими ящиками. Концентрированный аромат цитрусовых выдавал директора с головой, потому что чувствовался издалека, за квартал до подхода к скромному серому зданию с неоновой надписью "Продукты".

Через пару дней, когда аромат стал превращаться в вонь, директор дала отмашку. Два дня нескончаемым потоком через задний проход магазина шли трудящиеся: милиционеры, пожарные, санэпидстанция, райздрав, детские врачи, зубные врачи, странные люди, не странные люди, хорошо одетые люди неопознаваемых профессий, классные руководители детей знакомых директора, знакомые классных руководителей детей знакомых директора, зубные врачи знакомых знакомых классных руководителей детей знакомых директора и прочие ближайшие родственники. Все они уходили с непрозрачными газетными пакетами, в которых угадывались очертания экзотических фруктов.

Таким образом было роздано, распродано, раздарено где-то тонн 12, по моим подсчетам.

Осталось еще 23 тонны!

Тогда мы получили указание отправить мандарины в продажу ветеранам и инвалидам, которым, собственно, они и были предназначены, с ограничением по 5 кг в одни руки. Еще полтонны.

Работники магазина взяли по 5 кг. Еще килограмм сто-сто пятьдесят.

В продажу обычным гражданам? Хрен!

За пару дней до Нового года вонь превратилась в смрад. Мандарины – товар скоропортящийся. Из оранжевых они стали превращаться в белые, потом в зеленые, мохнатые, отвратительные и склизкие шарики. Особо спелые лопались и их сок стекал мне под ноги, что было крайне удачно, учитывая, что по этому коридору я таскал коробки, ящики, фляги, бидоны и прочие кубы масла, стараясь балансировать на этой зеленоватой жиже, что покрывала пол магазина уже чуть ли не по щиколотку. Вымывать ее было бесполезно, потому что на следующий день подгнивали новые мандарины, омывая нежным соком мои кирзовые сапоги. 23 тонны отборных цитрусовых превратились в 23 тонны гнили.

Директор решилась и приказала отправить ЭТО в продажу!
Уже не по 3 рубля 50 копеек, а по 35 коп за кг как некондицию. Это стыдливо называлось "на компот".

23 тонны разлетелись за полдня.

Я до сих пор не могу понять, на хрена их было держать, когда все "нужники" уже свое получили? Зачем было портить товар?



Отдельная история – как делались деньги в обычном продуктовом магазине.

Напомню, что в то время спиртное продавалось с 11 утра. А уже с восьми, с открытия, к отделу соки-воды выстраивалась длинная очередь граждан с синеватыми лицами и трясущимися руками. Каждый из них выпивал стакан сока, закусывал конфеткой, розовел и весело шагал на работу – на завод, на стройку или еще куда.

Чудодейственный сок! – наивно думал я, пока не обнаружил, что Зойка, работавшая в отделе соки-воды, держит под прилавком бутылку коньяка. Семирублевый коньяк, разливаемый с утра по трешке за сто грамм, творил чудеса! Конфетку Зойка, широкая душа, отдавала в качестве закуски - бесплатно.

Почему коньяк? А из-за цвета. Очень похож на виноградный сок. Водкой она тоже приторговывала, но тайно и очень проверенным клиентам, чтоб не сдали. И то не "в розлив". Самым бедным и несчастным, у которых не
было денег, наливался стакан "алжирского" за 80 копеек (а стоило оно рубль пять за поллитра).



В общем, Зойка жила весело и искренне считала, что все эти махинации – справедливая награда за тяжелый труд и малую зарплату.

Вообще, продавщицы – отдельная песня. Сильное впечатление на меня, интеллигента, производили их разговоры, когда садились перекусить в обеденный перерыв (монстры вроде меня еще помнят времена, когда в магазинах был обеденный перерыв: в продуктовых с 13 до 14, в промтоварных – с 14 до 15). Нарезался сыр-колбаса, меня гоняли за свежим хлебушком в соседнюю булочную (где я по ночам хлеб разгружал), брались другие деликатесы – естественно, бесплатно, - накрывался стол, кипятился электрический чайник, и обеденный час проходил в неторопливых "философских" беседах.



Они люто ненавидели покупателей. За то, что те мешают им работать. Вечно лезут, идут нескончаемым потоком, всё им что-то надо. Привередничают еще, норовят пожаловаться!

А так-то, чего б не работать? Вон, через дорогу, в пивном киоске, в редкие минуты, когда туда завозили пиво, продавщица высовывалась и откровенно спрашивала моментально выстроившуюся, вьющуюся спиралью, очередь:
- Разбавлять или недоливать?
И мужики хором кричали:
- Недоливать!
Один из них объяснил наивному мне:
- А кому ж охота разбавленное-то пить? Лучше поменьше, да получше. И всем выгода.



Теперь, когда я читаю глубокомысленные высказывания родившихся в 80-е о том, как все было хорошо в СССР, мне не просто смешно. Мне гомерически смешно. Смешно читать про колбасу "из настоящего мяса", которой отродясь не было. Про отношения между людьми. Про уважение к профессии. В общем, про все то, чего не было, но что со временем превратилось в ностальгическую легенду.

И когда они начинают стенать, поднимая очи горе, о современном упадке нравов, передо мной, как живая, встает Тамарка, в засаленном белом халате, туго натянутом на ярко-красную шерстяную кофту, в накрахмаленном колпаке, держащая в пухлой руке палку ливерной колбасы, напоминающей сами-знаете-что, по колено в мандариновой жиже, символизирующая собой изобилие развитого социализма.

Леонид Краснер via lonic_slonic via Андрей Коняев

Оттенки среднего

Социологи выяснили: российский средний класс нас обманул: он не такой, как о нем думали. И связанные с ним надежды на общественный прогресс — не более чем миф. Наш средний класс, как оказалось, совсем не свободный, как на Западе, а государственный. И по ценностным установкам — сугубо советский. Он лоялен власти, правильно голосует и не хочет перемен — важнее стабильность. Почему у России опять получилось не так, как у всех, разбирался "Огонек"

Не всякий родитель так трепетно следит за развитием своего ребенка, как российские социологи — за российским средним классом. Насколько он прибавил в весе? Уверенно ли чувствует себя? О чем думает?

Самое неприятное, что, угадывая все эти частные параметры, никак не удавалось заметить общего "классового" лица. И вот наконец удача. Институт социологии РАН представил увесистый доклад, согласно которому у нас средний класс рос, рос и дорос наконец-то до 42 процентов населения России. Директор института Михаил Горшков так и начал презентацию: "Бесконечные дискуссии о том, есть ли в пореформенной России средний класс, являются надуманными и беспочвенными. Как и в других современных обществах, средний класс в России существует". Все не хуже, чем у людей, и это важно: средний класс для постсоветского общества — такой же показатель развития, как конкурентный рынок — для постсоветской экономики. Престижно уже его иметь. А если "средних" у нас за 40 процентов, то мы, очевидно, дышим в спину Западу: там "средних" где-то 50-60 процентов.

Образ середняков, выписанный социологами, однако, очень отличается от зарубежных стандартов: основу нашего среднего класса составляют работники госсектора, причем в ядре слоя их количество приближается к 70 процентам. Где-то на периферии ютятся предприниматели, работники сферы услуг, профессионалы высокой квалификации из разных секторов экономики. На фоне массы бюджетников и чиновников они представляют разрозненные группки и выглядят как выжившие случайно после десяти лет настойчивого огосударствления экономики.

Как это называется

Преобладание бюджетников, лояльность власти, нежелание повышать квалификацию (количество "нежелающих" среди российских "средних", по данным социологов, за 10 лет увеличилось вдвое) — очень странные характеристики для среднего класса. Стоило Институту социологии РАН обнародовать свои результаты, как экспертное сообщество насторожилось. Ясно, в обществе всегда есть люди с доходами повыше и доходами пониже, и, соответственно, те, кто посередине. Но никто не говорит, что их можно называть средним классом: мещане в России XVIII века к нему, например, не относятся.

— Здесь имеет место жонглирование понятиями,— считает Евгений Гонтмахер, член правления Института современного развития. — Средний класс — не столько материальный, сколько социокультурный феномен. Нам очень хочется его иметь: ведь вся западная социология про "средних"! — и мы называем им то, что получаем путем той или иной замысловатой выборки. Несколько лет назад мы в Инсоре насчитали около 20 процентов россиян, с большой натяжкой соответствующих общему представлению о среднем классе. Выставляли простые фильтры: "средние" должны не только иметь нормальный доход — не меньше 1000 долларов на человека, но и "джентльменский набор": квартиру, машину, дачу. Должны быть мобильными, планировать свою жизнь самостоятельно и ни в коем случае не жить на иждивении, в том числе у государства. Таких, понятное дело, немного и с каждым днем становится все меньше.

Независимый институт социальной политики в конце прошлого года еще строже подошел к выявлению среднего класса: искали людей, у которых за 20 лет свободной России появились новые (по сравнению с советским периодом) способы пополнять домашний бюджет. Выяснилось, что лишь 2 процента российских семей получают значимые доходы от собственности и финансовых активов, еще 5 процентов хорошо живут за счет того, что они предприниматели, а в целом не более 8 процентов российских домохозяйств приспособились жить в несоветской России. Собственно, они и есть средний класс.

А остальные? Остальные — средний класс по-русски. То есть вроде бы средние: по доходам, образованию, нефизическому труду, самоидентификации — именно эти фильтры предложил Институт социологии. А вот по источникам дохода и менталитету — совсем другие, совсем особые.

Птица феникс

— Я долго думал, как обозначить эту категорию людей,— рассказывает Юлий Нисневич, профессор кафедры политического поведения НИУ ВШЭ.— И наконец понял, что нового придумывать не стоит: мы имеем дело с восстанием советских масс. Когда понятие "средний класс" возникло, так называли тех, кто собственным трудом зарабатывает на достойную жизнь, исправно платит налоги и способен на свободный выбор — власти, профессии, места жительства. Эта группа обеспечивала развитым странам до 70 процентов ВВП, поэтому влияла на политику. В СССР ее не существовало по определению, но в 90-е годы многим показалось, что они могут ею стать. Советской массе захотелось быть средним классом: произошло восстание, точь-в-точь такое, как в 30-е годы прошлого века описывал Ортега-и-Гассет. Захотелось в одночасье стать всем. Результат? Мы получили крайне некомпетентный "якобы средний класс", считающий государство главным инструментом своего благополучия.

Сходство общества, описанного Институтом социологии, с советской социальной структурой, в целом очевидно. Если присовокупить к работникам госсектора всех трудящихся госкорпораций, количество частников в "среднем классе" снизится драматически, и исторические картинки почти что совпадут. Впрочем, повторение здесь уже на новом уровне, осложненное упущенным временем.

— Мы попали в историческую ловушку,— полагает Сергей Беспалов, ведущий научный сотрудник факультета госуправления РАНХиГС.— На Западе понятие среднего класса тоже мутирует: теперь там принято выделять так называемые старые средние слои и новые средние слои. Старые — это мелкие предприниматели, которые составляли основу индустриального общества еще в конце ХХ века. А новые — это представители самых разных социальных групп, в основном высококвалифицированные специалисты, которые по уровню доходов и потребления, несомненно, принадлежат к среднему классу. Количество "новых" во всем мире увеличивается за счет высокооплачиваемых врачей, учителей, преподавателей и даже чиновников — этого требует информационное общество, поэтому в какой-то мере структура нашего среднего класса отражает такую динамику. Но ведь на Западе далеко не все врачи и учителя — люди бюджета, а нам, чтобы поднять "новых средних", требуется непомерно раздувать госсектор. Кроме того, у западных "новых" есть историческое родство со "старыми", поэтому поведение соответствует. А российские "новые" без корней: единственно, что им близко,— это советский опыт.

Еще один парадокс в том, что по всем статистическим выкладкам быть бюджетником в нашей стране не очень выгодно. Согласно подсчетам Центра трудовых исследований НИУ ВШЭ, тот или иной специалист, предпочтя бюджетный сектор частному, теряет около 20 процентов своего заработка. Однако неявные преференции: пособия, короткий рабочий день, служебные привилегии, стабильность, отсутствие поборов со стороны государства, вероятность коррупционного дохода — все это позволяет госслужащим в итоге жить не хуже, а иногда и лучше, чем сотрудникам частных компаний.

— Потом, бюджетный сектор у нас просто очень большой,— резюмирует директор Центра трудовых исследований НИУ ВШЭ Владимир Гимпельсон.— А значит, он так или иначе количественно преобладает во многих социальных слоях: в частности, затопил средний класс. Никто не говорит, например, что нянечка в детском саду реально обеспеченнее секретаря частной компании: просто соотношение бюджетных и частных рабочих мест постоянно сдвигается в пользу бюджета.

Собой довольны

Авторы исследования согласны с метафорой потопа. Во-первых, численность занятых в госуправлении с 2001 по 2011 год возросла более чем на 20 процентов, во-вторых, количество индивидуальных предпринимателей только за 2013 год сократилось на 13 процентов и не превышает теперь 3,5 млн человек. Согласно прошлогодним подсчетам Торговой палаты, в предпринимательство вовлечены не более 7 процентов россиян. "Старым средним слоям" взяться попросту неоткуда.

— Чем более массовой становится та или иная социальная группа, тем больше сходств у нее появляется со структурой населения в целом,— считает Владимир Петухов, руководитель Центра комплексных социальных исследований Института социологии РАН.— Наш средний класс в некотором смысле — зеркало всего российского общества, и мы просто показали, какое оно сейчас. В 90-е годы группа людей со средними доходами была невелика и по праву считалась передовым слоем. К 2014 году можно констатировать, что эту группу потопили в массах. Теперь большинство представителей среднего класса настроены лоялистски и очень симпатизируют порядку и стабильности, а двигать общество вперед — совсем не их приоритет.

Быть независимым от того, кто дает зарплату и безальтернативное рабочее место, довольно странно. Поэтому средний класс, состоящий из госслужащих и примкнувших к ним, может, и не обеспечивает большого прироста ВВП, зато гарантирует постоянство выборов.

— Структурная перестройка экономики, которая неизбежна в случае серьезных социально-политических реформ, представляет колоссальный риск для этой группы,— полагает Сергей Беспалов.— Соответственно, наши "средние" заинтересованы в том, чтобы все оставалось как есть: вне зависимости от их публичных заявлений или размышлений в кругу друзей. Хотеть перемен в их случае значит хотеть сменить место работы и характер труда. А многие ли готовы уйти в частное плавание?

По данным Института социологии, не очень многие: 61 процент ядра среднего класса, то есть людей, попадающих в эту группу по всем параметрам, довольны своим текущим рабочим местом. Причем если 70 процентов населения в целом полагают, что страна нуждается в стабильности, а 29 процентов — что ей нужны перемены, то в ядре среднего класса это соотношение становится еще внушительнее: 78 процентов против 22. И пока "советскость" российского среднего класса неочевидна ему самому, возмущению взяться неоткуда: в зеркало не вгляделись, а понятие "среднего класса" остается ловкой обманкой.

Брать по чину

Эксперт

В России нет классов, которые бы возникли сами собой, зато есть сословия, созданные сверху

Симон Кордонский, профессор НИУ ВШЭ, в 2000-2005 годах сотрудник администрации президента РФ, автор книги "Сословная структура постсоветской России"

Классовое расслоение есть расслоение не по уровню доходов, а по уровню потребления, то есть оно формируется на рынке. Люди, относящие себя к одному классу, предпочитают жить в определенных местах, учить детей в определенных школах и университетах, потреблять товары определенных марок. Принадлежность к классу определяет типы поведения. Класс (высший, средний или низший) не статистическая реальность, а поведенческая. Многолетние попытки статистически вычислить численность среднего класса в нашей стране именно поэтому обречены на неудачу.

Понятно, что классического классового расслоения в нашей стране нет и не может быть в силу практического отсутствия рынка. В то же время в нашей стране есть те, кого социологи считают богатыми, и те, кого считают бедными. И, естественно, есть некие средние, которых они называют средним классом. При этом не учитывается тип доходов: жалованье чиновников, зарплата бюджетников и работающих по найму, гонорары лиц свободных профессий — все это не различается, сваливается в одну кучу, хотя именно тип дохода (а не только размер) в значительной степени определяет уровень богатства и бедности наших граждан. Жалованье чиновника стоит несколько больше (по доступному потреблению), чем зарплата бюджетника. А зарплата бюджетника (такого, как врач), обслуживающего государственных служащих в учреждении здравоохранения, подведомственном Управлению делами президента РФ, стоит больше, чем зарплата врача той же формально квалификации, работающего в межрайонной больнице Минздрава.

Я бы сказал, что для нас характерно не классовое расслоение, а расслоение по уровню потребления в рамках определенных групп — неких сословий, созданных государством для своих целей. Есть государственные служащие с высоким уровнем доходов и потребления, и есть такие же служащие с низким уровнем доходов и потребления. Есть бюджетники (то есть люди, выполняющие государственные социальные обязательства в сфере образования, культуры, здравоохранения) с высоким уровнем доходов и потребления, и есть бюджетники с низкими доходами и низким уровнем потребления. Но сравнивать государственных служащих со средними доходами и бюджетников со средними доходами, рассуждая при этом о том, что они принадлежат к одному классу, по меньшей мере нелепо. Их поведенческие привычки слишком разные, единого сообщества они не образуют.

В СССР тоже были сословия (классы по марксистско-ленинской политэкономии) рабочих, крестьян и служащих, уровень доходов и потребления которых строго контролировался и регулировался. При явном превышении уровня потребления над уровнем доходов человеком начинали заниматься компетентные органы, потому что было очевидно, что такой человек "берет не по чину". Нормирование потребления составляло существенную часть управленческой активности в СССР. "Критерии положенности" были отработаны до мелочей, вплоть до того, какая марка растворимого кофе полагалась академику, а какая растворимая бурда — младшему научному сотруднику без степени. Люди со схожим уровнем потребления могли быть, с некоторой натяжкой, уподоблены классам рыночного общества. Но не более чем уподоблены. Рабочих, крестьян и служащих СССР уже 20 лет с лишним нет, их постепенно сменяют новые постсоветские сословия, такие как государственные служащие множества типов (гражданские, военнослужащие, правоохранители и другие), депутаты, работающие по найму, бюджетники (имеющие мало что общего с советскими бюджетниками), пенсионеры, лица свободных профессий и некоторые другие. Однако "критерии положенности", аналогичные тем, что были в СССР, не выработаны. Стремление "брать не по чину" ограничивается только ситуативными репрессиями, поэтому уровень потребления достаточно часто существенно выше уровня доходов, особенно у некоторых категорий государственных служащих. Собственно, за это на них и обижается остальное население. Иначе было бы совсем все спокойно.

Ольга Филина via Ъ-Огонёк

Через 10 лет будет поздно

Несмотря на положительную динамику рождаемости, кризис не миновал, и Россия стоит на пороге новых угроз. Дело в том, что в ближайшие годы страна столкнется с последствиями катастрофического спада рождаемости конца 1980-х – начала 1990-х годов (т. е. с последствиями так называемой демографической ямы 90-х).

Необходимо подчеркнуть, что мы имеем здесь дело с совершенно беспрецедентной по масштабам демографической катастрофой, с которой России еще не приходилось сталкиваться. Спад рождаемости в 90-х был гораздо масштабнее, чем даже демографическая яма Второй мировой войны (см. рис. 1.6).

Иными словами, число россиян, не родившихся в результате катастрофического спада рождаемости конца 80-х – начала 90-х, в несколько раз превышает число россиян, не родившихся в результате Второй мировой войны.

В репродуктивный возраст сейчас вступает молодое поколение, рожденное в начале 1990-х, – самое малочисленное за послевоенный период. Сейчас количество 15-летних в России в два раза меньше, чем 25-летних. Уже через десять лет численность женщин в активном репродуктивном возрасте 20–29 лет, на которых приходится почти 2/3 рождений, сократится почти вдвое, что неминуемо приведет к значительному сокращению числа рождений.

Российский демографический кризис имеет два компонента. Первый – низкая рождаемость, как было отмечено выше, а также, несмотря на подъем рождаемости, сокращение количества молодых женщин детородных возрастов, что означает перспективу снижения общего коэффициента рождаемости. Второй составляющей грядущего российского демографического кризиса является аномально высокий уровень смертности для промышленно развитой страны со средним уровнем доходов.

Российский уровень смертности весьма высок по мировым меркам; причем проблема здесь не только в старении населения, но и в первую очередь в экстремально высокой смертности мужчин в трудоспособном возрасте. Примерно треть всех избыточных смертей среди мужского населения приходится на возраст 30–70 лет. Если ситуация не изменится, то, по данным ВОЗ, из каждых десяти юношей — выпускников школ последних лет в Албании, Сирии или секторе Газа не доживет до пенсионного возраста лишь один, а в России – четыре.

Россия, находясь на 44-м месте в мире по уровню ВВП на душу населения, занимает лишь 145-е место по ожидаемой продолжительности жизни (ОПЖ) мужчин, отставая от десятков несравненно более бедных стран, таких как Таджикистан, Йемен, Пакистан, Бангладеш или Гондурас. В ряде регионов с тяжелой демографической ситуацией (Амурская, Псковская, Сахалинская, Смоленская, Тверская области и др.) ОПЖ мужчин сопоставима с таковой в Судане, Эритрее, Эфиопии, Сенегале и составляет 58–59 лет,

а в Коми-Пермяцком АО, на Чукотке и в Туве – 53–54 года, как в наименее развитых африканских странах – Нигере, Бенине, Малави.

Восполнить недостающее население даже чрезвычайно активным стимулированием миграции будет практически невозможно – все страны СНГ (главные демографические доноры России) столкнулись со своими «демографическими ямами», связанными с резким спадом рождаемости 1990-х годов. В результате на рынок труда в ближайшие годы в странах СНГ будут выходить все более и более малочисленные возрастные группы, что приведет к значительному уменьшению избытка рабочей силы и послужит мощным фактором сокращения миграционного прироста населения России.

Важно отметить, что надежды на решение демографического кризиса в России исключительно за счет миграции не обоснованы. Соотечественники, проживающие за рубежом, обладают определенным миграционным потенциалом и представляют собой отдельный демографический резерв России, но переоценивать его роль в формировании миграционных потоков также не следует – это лишь некоторая компенсаторная компонента.

И в концепции, и в указе президента Российской Федерации №606 от 7 мая 2012 года «О мерах по реализации демографической политики Российской Федерации» заложено дальнейшее повышение рождаемости. Ожидаемая продолжительность жизни (ОПЖ) россиян вышла на рекордные для России значения; указом же заложено ее повышение к 2018 году до 74 лет, что соответствует уровню ОПЖ в Венгрии. Иными словами, целевые показатели концепции и указа вполне достаточны по европейским меркам.

Однако в России, как показали наши расчеты, достижение этих целевых показателей не сможет прекратить депопуляцию. Предусмотренные в Концепции демографической политики целевые показатели рождаемости, смертности и миграции не обеспечивают последующий рост численности населения России в долгосрочной перспективе (см. рис. 2.1).

Уже после 2025 года убыль населения возобновится: при инерционном сценарии в ближайшие десятилетия, если не будут приняты новые меры поддержки рождаемости и предотвращения смертности, численность населения сократится до 140 млн человек к 2020 году и до 113 млн к 2050 году. Расчеты показывают, что при сохранении текущих уровней рождаемости (сильно ниже уровня воспроизводства) и смертности (очень высокой по мировым меркам), несмотря на достигнутые улучшения, в ближайшие десятилетия численность населения России будет стремительно падать – до 138,5 млн человек к 2020 году и до 112,4 млн к 2050 году.

В случае реализации инерционного сценария сокращение численности населения России и предстоящее в ближайшие годы изменение его возрастной структуры затронут все аспекты социально-экономического развития страны.

Трудовой и экономический потенциал. Если не принять самых срочных и серьезных мер по полной ликвидации российской сверхсмертности и повышению рождаемости, Россию ожидает колоссальное сокращение населения трудоспособного возраста – к 2020 году на 7–8 млн человек, а к 2050 году – более чем на 26 млн человек. Возрастная структура экономически активного населения сильно постареет, что поставит под угрозу запланированные темпы экономического роста, инвестиционную привлекательность и структурную модернизацию экономики.

Кадровая политика. Отрасли, непосредственно связанные с перспективами модернизации, например промышленное производство и инженерное дело, пострадают более всего. Из них в скором будущем начнут выбывать старшие кадры. Дефицит кадров при необходимости роста экономики, основанной на инновациях, может привести к тому, что процветающими так и останутся нефтегазовая промышленность и финансы, где сохранится высокий уровень заработной платы, способный привлечь немногочисленную высокообразованную молодежь.

Здравоохранение и социальное обеспечение. Рост численности населения старших возрастов приведет к росту государственных расходов на медицинскую помощь, поскольку в старших поколениях объемы потребления медицинской помощи в расчете на одного человека значительно выше средних показателей. Кроме того, быстрый рост потребности в специализированной медицинской помощи потребует изменений в специализации врачей и их подготовке. Увеличится потребность в скорой медицинской помощи, в комплексных центрах социального обслуживания для пожилых людей.

Образование. Уменьшение контингента российских студентов приведет к сокращению учреждений профессионального образования, если не будут найдены компенсирующие формы учебной и учебно-трудовой миграции. При высокой востребованности высшего образования снизится спрос на учреждения среднего и начального профессионального образования. Старение рабочей силы потребует создания новой современной системы непрерывного образования, направленной на переобучение и переквалификацию.

Пенсионное обеспечение. Проблемы возникнут и в государственной пенсионной системе, поскольку соотношение численности населения в трудоспособном и нетрудоспособном возрастах с нынешнего уровня 2,7:1 может упасть ниже 2:1 к 2035 году, а к 2050-му составит 1,6:1,43. При условии неизменного налогообложения и уровня пенсионного возраста цена бездействия в сфере пенсионного обеспечения может быть определена следующим образом: коэффициент замещения снизится с 36% в 2012 году до 26% в 2030-м. Поддержание коэффициента замещения на нынешнем уровне без изменения демографической ситуации и проведения пенсионной реформы будет стоить около 0,2% ВВП ежегодного увеличения расходов.

Обороноспособность. Численность мужчин призывного возраста (18–27 лет) сократится к 2020 году на 3,8 млн человек (более чем на треть), к 2050-му – на 4,5 млн (более чем на 40%), что вызовет проблемы с комплектованием вооруженных сил.

Политические риски. Политическая стабильность напрямую зависит от возможностей государства обеспечивать социальные обязательства. Дестабилизация и потеря доверия к властям в свою очередь может привести не только к ухудшению социально-экономической ситуации, но и к усилению демографического кризиса по сценарию 1990-х годов с нарастанием негативных тенденций.

Геополитические риски.Особую угрозу представляет демографическая ситуация на Дальнем Востоке, где нашими соседями являются три крупнейшие экономики мира (США, Япония и Китай). Вследствие низкой рождаемости, высокой смертности и миграционного оттока численность населения Дальневосточного федерального округа к 2050 году может сократиться почти на 40%, менее чем до 4 млн человек. В результате этого территориальная целостность России как самого большого по площади единого государства может оказаться под угрозой.

Демографические вызовы таковы, что если сегодня не принять дополнительных и эффективных мер, направленных на смягчение последствий демографической «волны» 1990-х, то в среднесрочной перспективе страна рискует потерять темпы экономического роста и мировую конкурентоспособность, а в долгосрочном прогнозе – социальную, политическую и геополитическую стабильность.

Вместе с тем очевидно, что инерционный сценарий отнюдь не является наихудшим.

Действительно, этот сценарий исходит из того, что ожидаемая продолжительность жизни в России до 2050 года будет еще на уровне 2010 года, а суммарный коэффициент рождаемости – на уровне 2011 года. При этом 2010–2011 годы по статистическим показателям считаются отнюдь не самыми плохими (а скорее, с точки зрения рождаемости и смертности, одними из самых лучших) за всю постсоветскую историю России.

К сожалению, нет достаточных оснований быть абсолютно уверенными в том, что ситуация с рождаемостью и смертностью в России больше не ухудшится. В недавней истории бывали случаи, когда после некоторого роста показатели рождаемости и ожидаемой продолжительности жизни обваливались до уровня даже более низкого, чем наблюдался в годы, предшествовавшие подъему.

В пессимистическом сценарии мы просчитывали вариант демографического будущего в случае победы в России алкогольного и табачного лобби, сокращения финансирования мер поддержки семьи, возвращения показателей смертности и рождаемости к кризисным значениям 90-х годов, а также экономического кризиса, катастрофического роста безработицы с последующим снижением миграционного прироста до нулевого уровня к 2022 году.

Хотя этот сценарий кажется слишком пессимистичным, к сожалению, выдвигаемые в последнее время предложения – по отмене материнского капитала, внедрению платного обслуживания малолетних детей в яслях, увеличению в два с половиной раза платы за детский сад (со стороны представителей среднего класса с двумя детьми) и заморозке – снижению акцизов на водку и сигареты — делают его более реальным. Результаты расчета по данному сценарию можно увидеть на рисунке 2.4.

Таким образом, при наихудшем развитии событий население России может сократиться до 100 млн человек уже в начале 2040-х годов.

Сергей Рыбальченко via Gazeta.ru

УРСР

Без изложения собственного отношения к российско-украинскому политическому конфликту не может быть сейчас, летом 2014 года, никакой публичной деятельности, и поэтому любая попытка не отвечать на вопрос: «Что вы обо всем этом думаете?» играет против любого автора: что скрывают? Общим местом стало наблюдение: в России ничего не происходит, все российские новости переместились в/на Украину. (Я буду часто употреблять обе формы, в том числе и в одном предложении: «в Украине» — имея в виду украинское государство с четкими границами, «на Украине» — говоря о географической, исторической и культурной Украине-стране, у которой не может быть очерченных границ.)

Однако, «говорить обо всем этом» сейчас совершенно невозможно. Само объявление себя на чьей-либо стороне этого конфликта есть не только акт этического выбора, о котором отчитываться публично, в моем понимании, — неверный тон, но и демонстрация готовности игнорировать неизбежную часть чьих-то верных аргументов. Апелляция к военному или по крайней мере предвоенному положению уместна и верна. Несомненно, Батый был чрезвычайно интересной, как выяснится позже, и крайне неоднозначной исторической фигурой. Но на стенах Старой Рязани это не очень важно — тот, кто готов не игнорировать, но временно вывести за скобки высокое искусство ордынских художников по металлу, с меньшей вероятностью получит клинок в живот. Искусство же организации войны как раз и заключается в том, чтобы обе стороны видели в себе Батыя и рязанца одновременно. Война — святая афера, попытка приватизации всей истины ради того, что считают выше истины, — ради Победы; люди, пишущие ее с маленькой буквы, всегда будут предателями для всех сторон, поскольку не стесняются сказать: нет такой победы, что оправдала бы и одного мертвого. Поскольку мертвые есть теперь со всех сторон, говорить имеет смысл не о том, кто прав, а о том, что за всем этим стоит, что, возможно, находится в основах процесса, разделяющего нас на две группы обладателей истины.

И начинать необходимо не с России: хотя Украину в противостоянии с РФ, будучи в здравом уме, невозможно признать агрессором и даже провокатором конфликта, как об этом не устает заявлять уже совершенно обезумевшая российская пропагандистская машина (я думаю, нет нужды говорить, что участие в ее работе сейчас является совокупностью уголовных преступлений даже по российским законам), с моей точки зрения, история, которая привела к аннексии Россией Крыма, к криминальной анархии в восточных регионах Украины и приведет еще к почти неизбежным социальным потрясениям на всей ее территории, есть история чисто украинская. Роль, которую сыграли в ней не только российская власть, но и реально существующий российский национальный шовинизм (имеющий на удивление немного отношения к российскому политическому национализму), немала — но вряд ли является определяющей; думаю, есть основания предполагать, что и без России Украину не пронесло бы мимо самых трагических и самых важных событий в ее истории за последние полвека.

Мы все хорошо помним, как российское либеральное сообщество, и в первую очередь антисоветски настроенные люди, — а к их числу автор причисляет и себя — симпатизировало украинскому Майдану 2004 года. В украинских событиях того времени все мы видели возможный будущий сценарий демократизации российского общества, а в дальнейшем Украина вообще рассматривалась как государственность, опережающая в развитии российскую на десятилетие. Экономика Украины, институциональное развитие, динамика трудовой миграции, законодательные изменения, политические процессы после 2005 года мало интересовали кого-либо в России — кроме, разве что, тех предпринимателей, политиков и журналистов, которые в 2000-х и позже предпочли не участвовать в огосударствлении российской реальности, а временно уехать в соседний Киев, казавшийся чуть более близким, чем Тбилиси. Аксиомой считалось то, что Украина, бывшая Українська Радянська Соціалістична Республіка (УРСР) — это существенно дальше ушедшая в своем развитии от СССР, чем бывшая РСФСР, государственность. Явные же экономические проблемы Украины либо списывались на отсутствие нефти и газа, без которых, что знает любой русский, не бывает экономического процветания, либо просто игнорировались — не в деньгах, панове, счастье, если есть воля. Даже демократическое избрание Виктора Януковича президентом Украины после ухода Виктора Ющенко воспринималось как закрепление явного превосходства Украины над Россией в социальном развитии: глава государства, еще несколько лет назад считавшийся на Майдане человеком № 2 во вражеском лагере, при должной работе демократических институтов не только неопасен, но даже полезен в государственном аппарате.

Признаюсь, меня действительно поразили фотографии интерьеров Межигорья и документов, связанных с Виктором Януковичем, найденные в его загородной резиденции, — но совершенно не тем, чем большую часть и украинской, и российской публики. Особенно выдающегося богатства в них, кстати, и нет. Тот, кто украл всемирно известный межигорский «золотой батон», наверняка уже понимает, что покрыть гипсовую болванку несколькими слоями сусального золота стоит недорого, да и в целом виды Межигорья говорят нам о его хозяине как об истинном украинце, даже несколько анекдотичном хохле русских анекдотов с его представлениями о королевском дворце (то есть об очень большой хате со статуями, картинами, позолотой везде, но прежде — с хозяйственными надворными постройками до края земли и, разумеется, с милыми сытыми украинскими свинками). Даже апелляция к римскому классицизму в интерьерах фольварков Януковича и генпрокурора Украины Пшонки — это же в чистом виде украинское явление: из этих стен хохочет во весь голос «Енеида» Котляревского и оказавшее косвенное, но сильное влияние на украинскую культуру немецкое увлечение античностью во второй половине XIX века.

Скорее, важно другое следующее из этих видов — то, что, в сущности, президент Украины Виктор Янукович не имел никакой внятной политической власти в Украине или, по крайней мере, не имел вкуса, возможности или желания ей пользоваться. Напомню, в одном из документов Януковича фигурировала на голубом глазу взятка в несколько тысяч евро, выплаченная управляющими Межигорья за согласование какой-то архитектурной особенности этого поместья. Равно странно представить себе и тирана, от имени которого несут взятку в БТИ, и управляющего, попросившего у хозяина денег на такую взятку.

Мне кажется, глядя на эти фото, невозможно не подумать: именно так представляли себе райские кущи ответственные сотрудники райкома КПСС в голодные брежневские 70-е годы. Я представляю, как потешались над этими фото управляющие резиденций крупных российских чиновников — неужели это все, на что у Януковича хватило фантазии при наличии весьма немалых денег?

Именно поэтому к Евромайдану, который в России оппозиция почти единогласно отнесла к числу новых свидетельств здоровой природы украинской государственности, я отнесся крайне скептично. При всех симпатиях к первому Майдану второй, в моем понимании, свидетельствовал только об одном: украинская революция 2004 года... в основном не состоялась, и Украина, последняя из крупных постсоветских государств, по состоянию на весну 2014 года была и пока что остается последней советской социалистической республикой на территории бывшего СССР. Если это так — а соображения о том, почему это так, будут приведены ниже, — мнение о том, что в украинско-российском конфликте «советская» сторона есть сторона украинская, а не российская, я разделяю.

Даже и более того: с моей точки зрения, значение украинских событий для России, как и для всего мира, именно в том, что только Украина с 1991 года сумела на практике реализовать призывы, обращаемые ко всем советским руководителям экономистами-академиками, отраслевыми лоббистами и политическими экспертами: надо идти китайским путем, никаких шоков, никаких потрясений, задачей новой политической власти является максимальное сглаживание углов. «Китайский путь» в этой парадигме, что несложно понять, к Китаю имеет отношения лишь чуть большее, чем к Австралии или Парагваю.

В Украине никогда не было Черномырдина и Касьянова, Чубайса и Гайдара, Илларионова и Кудрина, Зурабова и Голиковой. В России этот пассаж воспримут с недоумением: холеры и чумы у них тоже не было, так пусть радуются, что живы, у них же не было и, например, дьявольской и зловредной монетизации льгот? Но перечислять все то, чего в Украине не было в отличие от России, можно, в общем, часами. Даже пресловутая украинская «унитарность», за которую нынешняя украинская власть держится с упорством ненормального, приводя тонны нелепейших и высосанных из пальцев до крови письменных аргументов — это просто нежелание уходить от унитаристского наследства УРСР.

Современная Украина — это практическая реализация идеи 1991 года: заменить красно-голубой флаг на обкомовском флагштоке на жовто-блакитный с пририсованным тризубом, отказаться от советской борьбы с украинским этническим национализмом и зажить, наконец, как люди — без давления проклятого союзного центра, то есть России. Украина еще в апреле 2014 года производила впечатление политической машины времени: едва ли не все украинцы, с кем мне приходилось разговаривать на знаменитом и очень полезном «слете национал-предателей» под флагом Михаила Ходорковского в Киеве, могли быть помещены в программу «Взгляд» 1990 года и не заметить этого. Все перестроечные темы для изрядно постаревшей Украины, вы не поверите, остаются в центре обсуждения, и обсуждают их в тех же словах и с тем же забытым перестроечным энтузиазмом. Совершенно неважно, что в этом нездоровом блеске глаз российские наблюдатели в основном видели украинские обиды. Важно то, как большая часть участников не понимала смысла названия организации-организатора конференции с украинской стороны, а это был фонд «Третья украинская республика» Юрия Луценко. Переучреждения украинского государства никто и в мыслях не имел: Украина оставалась все той же УРСР.

Отмечу, что темой «переустройства» украинского государства как такового, поиском новых основ для его существования, сейчас заняты на Украине только интегральные националисты «Свободы»-«Правого сектора» и «Батькивщина» Юлии Тимошенко. При этом меня в последнюю очередь можно считать сторонником Тимошенко: ее призывы к революции для создания новой социалистической государственности и строительства нового типа социализма, который будет достойным вкладом Украины в развитие европейской цивилизации, выглядят едва ли не более опасными для жителей страны, чем выдаваемые российской госпропагандой за «истоки фашизма» проклятия украинских радикальных «нардепов» («народных депутатов» — 1988 год как на ладони) в адрес «тупых москалей». Однако при всем нездоровом блеске в глазах Тимошенко мысль о том, что происходящее в Украине должно соответствовать тому, что происходит на Украине, — трезва и крайне важна.

Вопрос о том, должна ли Украина быть социалистической, в любом случае останется в центре украинской политической мысли. Даже украинский политический национализм, сейчас в России безоговорочно представляющийся ультраправым в политическом спектре, родился в конце XIX века рядом с социалистическими идеями. Крайне сложно найти в истории украинского политического деятеля, который в большей или меньшей степени не был или по крайней мере не считал себя социалистом или социал-демократом. Почти нет украинских политиков, исповедующих классические правые политические ценности. Политический антиамериканизм как отрицание идеи свободного нерегулируемого рынка в Украине смотрится куда как органичнее, чем в России, — напротив, в среде украинцев, гораздо лучше, чем в российской, знакомых с реалиями Евросоюза, социалистические настроения Европы — это повод для солидарности; в России это совсем не так.

Украина в настоящее время — одно из беднейших стран Европы, входит в пятерку стран региона с наибольшим налоговым перераспределением ВВП; иными словами, формально Украина — столь же социалистическое государство, что и, например, Дания, но с на порядок меньшим национальным доходом на душу населения и с отсутствующими при такой налоговой нагрузке перспективами когда-либо даже приблизиться по этому показателю к соседней Польше. Тимошенко, на мой взгляд, добросовестно заблуждается, предлагая Украине строить невиданный ранее украинский народный социализм — но, во всяком случае, она единственная, кто предлагает что-то строить по новым планам — а не подкрасить УРСР голубым и желтым и жить как жили.

А строить необходимо, поскольку то, что являет собой Украина сейчас, — это не комфортный дом для проживания, а развалины давно неадекватной социально-общественной конструкции, УРСР 23 года спустя роспуска Советов и распада советской власти на уровне Союза. Дело не столько в экономике, хотя в первую очередь, конечно, в ней, — а в немыслимом даже по меркам Российской Федерации упрямстве, с которым многонациональный украинский народ отстаивает свое нежелание замечать: именно стремление «все оставить как было, лишь бы не было войны» и есть то, что привело к войне. Реализованная ирредента в Крыму выглядит при первом приближении как объяснимое бегство Севастополя (при поддержке и участии политического заговора в Симферополе) в Россию из бывшего СССР, а вовсе не в СССР. Весенние события в Донецке, Луганске, других южных и восточных регионах Украины имеют сходную природу, но в них важнее не столько пока еще не слишком сильное для истинного сепаратизма и ирредентизма, но уже вполне отчетливое нежелание в основном русских жителей регионов и следующие годы жить на руинах УРСР, сколько сам по себе распад советской-постсоветской украинской государственности в этой части страны. Там, где советская армия за 23 года после роспуска СССР превращена в совокупность охранников при складах подержанного военного имущества (что наблюдалось в Крыму), любая другая военная идея, хотя бы и идея захватить регион с населением в 2,4 миллиона человек силами 500 слабо вооруженных «вежливых людей», победит. Там, где советская милиция не имеет желания работать вообще никак, даже для проформы — миллионы жителей будут поставлены на уши не нашедшими себе места в России и на Украине амбициозными преступниками военно-романтического толка. Дело совсем не в телевизионной пропаганде РФ и не в неуклюжих попытках украинских строителей национального государства защитить украинский язык от конкуренции с русским, которую он отлично выдерживает несколько веков и, видимо, выдержит еще.

Нынешняя «Новороссия» — сейчас еще мираж, небольшое уплотнение реальности в пространстве идей. Но идея оставить все как есть в Украине, просто заменить негодного президента на годного, договориться с неприятным богатым соседом о поставке газа по какой-нибудь сходной цене и продолжить жить так, чтобы все, наконец, отвязались и не мешали смотреть мыльные оперы — привлекательна, однако, как показала практика, нереализуема. В Россию и Крым и (видимо) немалая часть Донецка, Луганска, Харькова, Одессы, Николаева, Херсона — да что там, и Днепропетровска, и Полтавы, и даже Львова, хотя и в минимальной степени — желает не потому, что желает обратно в СССР, а, напротив, потому, что гниющие обломки советской власти — это все более и более непригодные и все более бесперспективные места. Многих дезориентирует то, что «империей», «Советским Союзом» и «Сталиным» здесь именуют не расстрелы, не возвращение «пятого пункта» в паспорта, не дешевую водку и не новую войну в Афганистане, как можно было бы подумать, а совсем другие вещи: минимально адекватные развитию общества полицию, образование и здравоохранение. Ради этой адекватности люди готовы терпеть и расстрелы: увы, уверенные оценки в области социальной физики, позволяющие связать идеологию, экономический уклад и стрельбу за окнами, не являются сильной стороной советской цивилизации.

Приходится быть крайне пессимистичным в прогнозах: 2004 год для Украины был годом не меньшего социально-политического подъема, тогда ей почти не противостоял столь опасный оппонент, как нынешняя Россия, отрыв от Восточной Европы в уровне развития страны был не таким большим, как сейчас. Пустые десять лет, проведенные страной в сонном самодовольстве, должны считаться причиной очень печального настоящего Украины в большей степени, чем Владимир Путин. Нет, в сущности, никаких поводов думать, что 2014 год принесет стране что-то другое, кроме простой веры: чем дальше, тем больше людей на Украине будут осознавать, насколько нужно традиционно анархичной (что составляет Украине огромную привлекательность — естественно высокий уровень принятия анархических идей, как и в России, дает больший, чем в других обществах, запас социальной прочности), созерцательной и склонной к отвлеченному морализаторству стране заняться собой.

И изрядное облегчение видится в том, что на Украине, кажется, готовы слышать голоса, призывающие признать: нет никаких способов решения разрывающих страну на части проблем, кроме уничтожения их исходной причины: просоветского консерватизма, стремления сохранить УРСР и «все как прежде» любой ценой. Украине нужен именно содержательный, а не формальный антикоммунизм — альтернативой будут только красные флаги и герб СССР на майках 25-летних вооруженных «повстанцев» в Донецке и бесконечные похороны. И, что более важно, — уехавшие. Их всегда будет много больше, чем убитых.

А где же во всем этом Россия? Недалеко, и украинско-российский конфликт показал, как опасно, как мы страшно от всего этого недалеко.

Дмитрий Бутрин via InLibery