Защита периметра. Чем опасна замена «друзей Путина» на «наркомов Путина»

Реальность в России меняется быстрее, чем представление о ней. По мнению многих как в самой России, так и за ее пределами, этой огромной страной по-прежнему управляет небольшая группа людей, которых принято называть «друзьями Путина», – это члены небольшого дачного кооператива «Озеро», а также примкнувшие к ним одноклассники, однокурсники, сослуживцы и просто хорошие знакомые президента. Возможно, так оно когда-то и было, но сегодня все выглядит несколько иначе. В течение последних лет политическая роль так называемого ближнего круга непрерывно падала. Поэтому игра под названием «вычислим новое тайное Политбюро», в которую так любят играть российские политологи, постепенно теряет смысл.

В то же время ответ на вопрос, кто сегодня больше всего влияет на мнение президента, может обескуражить своей простотой: те, кому положено это делать по долгу службы, то есть военная и гражданская бюрократия. К сожалению, русская власть не стала от этого более прогрессивной, скорее наоборот. Рост влияния бюрократии привел к тому, что драйвером политического развития России вместо эгоистических интересов меньшинства стали заблуждения большинства. Россия сделала два шага назад в своей истории, не сделав ни одного вперед, став заложником архаичных воззрений на государство и общество, уходящих своими корнями в глубину веков.

Вторичная институализация

Россия в начале путинского правления и Россия в завершающей фазе этого правления (в конституционном смысле слова) – это две разные страны. Главным итогом почти двух десятилетий нахождения Владимира Путина во главе государства является то, что он сумел выстроить и отладить механизм реализации своей персональной власти, вернув российскую политическую историю в традиционное для нее русло.

Когда Путин в значительной степени неожиданно для себя и наблюдателей сменил Бориса Ельцина на президентском посту, он обнаружил, что находится в преимущественно враждебном бюрократическом окружении. Ему в наследство достался эклектичный и практически неуправляемый государственный аппарат, состоящий либо из плохо адаптированных к новой реальности чиновников советского образца, либо из ставленников вновь образованных олигархических групп, «прикомандированных» к правительству, но реально работающих на тех, кто их туда поставил смотрящими. Если бы Путин не предпринял экстраординарных мер по укреплению своей личной власти, то в лучшем случае он оставался бы до сих пор марионеткой в руках нескольких финансовых кланов. Но скорее всего, он давно бы уже стал частью русской политической истории.

Но Путин не согласился принять доставшиеся ему в наследство условия как данность и решил побороться за свое право быть «суверенным президентом». Действовал он традиционным для России образом – создал параллельную систему власти из лично преданных ему людей, на которых и опирался при решении любых вопросов. Вот уже почти пятьсот лет такая система власти в России называется опричниной. Устроена она незамысловато, но работает эффективно. Государственная бюрократия при опричнине не исчезает, но ей отводится второстепенная, техническая роль. Политические и контрольные функции сосредотачиваются в руках узкого круга приближенных к главе государства деятелей, организованных по принципу средневекового ордена. Похожим образом организованы мафиозные структуры современности.

Но у опричной системы есть свои недостатки. Все русские государи и государственные деятели, порождавшие ее, рано или поздно стремились от нее избавиться, как только она решала поставленные задачи. Путин не исключение. Долгие годы в кругу своих «друзей» он оставался «первым среди равных». Он вынужден был терпеть их выходки, их алчность, их тщеславие, их неискренность только ради того, чтобы с их помощью можно было контролировать огромный и плохо управляемый бюрократический аппарат. Отчасти он зависел от них, и эта зависимость с каждым годом тяготила его все больше и больше, не говоря уже о том, что она в значительной степени дискредитировала его как лидера.

Сегодня, когда многим кажется, что власть ближнего круга достигла апогея, когда мизерный русский политический класс живет «пережевыванием» легенд и мифов о подвигах «путинских гераклов», их политическая судьба предрешена. Два обстоятельства лежат в основании коренного поворота новейшей русской политической истории. Во-первых, Путин создал «унию» с российским народом, став его единоличным популистским лидером (я нисколько не сомневаюсь, что в сегодняшней ситуации на любых честно организованных выборах Путин все равно победит, и поэтому предпринимаемые его администрацией «защитные меры» кажутся мне избыточными и нелепыми). Во-вторых, Путин произвел поколенческую революцию в бюрократическом аппарате, тихо и незаметно приведя на госслужбу, особенно в верхний и средний ее эшелон, молодых и лично обязанных ему людей.

Это стало приговором ближнему кругу. В новых условиях все эти новоявленные Басмановы, Бельские и Скуратовы становятся обременением для «царя». У него теперь свои собственные смотрящие в государственном аппарате. Бюрократия образца 2018 года – это тот слой, на который Путин может уверенно полагаться как на основу своей неограниченной власти над страной. Это не значит, что Ротенбергов, Ковальчуков, Тимченко и связанные с ними политические кланы ждет расправа, но с большой долей вероятности их ждет судьба ельцинских олигархов, приведших Путина к власти. Они сохранят свое богатство, но их политическая роль будет сведена к минимуму.

На пороге четвертого (по другим подсчетам – пятого) президентского срока Владимира Путина российская власть становится снова более регулярной. Принятие политических решений (decision making) сосредотачивается там, где ему и положено быть, – в формальных институтах государственной власти. Таким образом, происходит довольно странный процесс вторичной институциализации персональной власти Владимира Путина. Стихийное самодержавие сменяется организованным. Это существенная перемена не просто в механизме функционирования власти, а в самой ее природе. Она неизбежно будет иметь долгосрочные политические последствия, отнюдь не всегда позитивные и прогрессивные. Ментальность русской бюрократии может быть не менее одиозной и опасной, чем ментальность «силовых нуворишей» из ближнего круга.

Номенклатурно-политические циклы

Вектор эволюции созданного Путиным политического режима в эпоху заката определяется его внутренней противоречивостью и борьбой присущих ему противоположностей – объективного и субъективного начал. С одной стороны, в своем нынешнем виде этот режим является крайним проявлением политического субъективизма, поскольку все мало-мальски значимые политические решения замкнуты на личность президента, который в одиночку, в ручном режиме «разруливает» конфликтные ситуации, будь то дело министра Улюкаева или спор по поводу строительства какой-нибудь «домны» в провинции. С другой стороны, механизм подготовки и принятия решений внутри этой полностью волюнтаристской системы оказался более, чем когда бы то ни было почти за двадцатилетнюю историю ее существования, забюрократизирован и поставлен в зависимость от позиции и действий формальных институтов государственной власти.

Путин по-прежнему и даже больше, чем раньше, решает все. Но определяющее влияние на его решения постепенно начинают оказывать не столько неформальные советы и рекомендации членов ближнего круга, одолевших его многочисленными и часто взаимоисключающими просьбами, сколько формальная позиция бесчисленных министерств, комитетов, департаментов и прочих бюрократических институций, где давно сидят расставленные и подконтрольные только ему чиновники. А это значит, что решения президента в значительной степени зависят сегодня уже не столько или по крайней мере не только от персональной борьбы различных групп его соратников, сколько от институционального соперничества внутри бюрократического аппарата.

В условиях ограниченной или вовсе отсутствующей демократии на первый план выходит борьба бюрократических структур за политическое доминирование. Эта борьба ведется с переменным успехом и имеет циклический характер. Прежде всего это, конечно, соревнование между силовой и гражданской бюрократией. Однако политическая роль гражданской бюрократии проявляется на поверхности только в периоды кризисов, когда система нуждается в перестройке. В остальное время большее значение имеет состязание двух основных отрядов силовой бюрократии – армии и полиции (в широком смысле этого слова). Выбор в пользу той или иной политической стратегии зачастую зависит от того, какой из этих двух силовых блоков оказывается политически доминирующим в данный момент времени.

Мне уже приходилось писать о странной эмпирической закономерности, не имеющей внятного рационального объяснения, но отчетливо прослеживаемой на протяжении как минимум последних ста лет российской истории, суть которой состоит в цикличном характере политического доминирования армии и полиции. Разумеется, речь идет не о прямой политической роли военной или полицейской бюрократии, а об их косвенном, опосредованном влиянии на принимаемые политические решения. Не являясь историком, я не могу судить о том, как эта закономерность действует применительно к имперскому периоду, но после 1917 года можно с достаточной степенью достоверности вычленить приблизительно двенадцатилетний шаг, после которого каждый раз происходила смена исторических парадигм.

Так, в период с 1917 по 1929 год политическое значение армии очевидно более существенно, чем влияние полицейских структур, которым, несмотря на все ужасы террора, отводится преимущественно техническая роль. Ситуация меняется, когда, начиная с 1929 года, политическое значение охранки возрастает, достигнув своего пика в эпоху Большого террора. В 1941 году, с началом войны, начинается новый цикл, в течение которого вновь растет политическое влияние армейских кругов. На пике этого влияния происходит антибериевский переворот 1953 года, однако в последующие двенадцать лет осуществляющий десталинизацию Хрущев опирался на молодые кадры КГБ, а не на армию, которая потерпела ряд существенных политических поражений (отставка Жукова, сокращение обычных вооружений и т.д.). Возрождение армейского влияния началось только после прихода к власти в середине 1960-х Брежнева, поставившего своей целью достижение стратегического паритета между СССР и США в военном противостоянии. Ситуация снова меняется в 1977 году в связи с болезнью Брежнева и после того, как секретарем ЦК КПСС становится председатель КГБ СССР Юрий Андропов. Этот цикл продолжался до конца 1980-х, и его центральным моментом стала перестройка и демонтаж советской системы, фактически завершившийся к 1989 году. Набиравший политический вес Борис Ельцин в целом с недоверием относился к выходцам из КГБ и большую часть своей активной политической жизни предпочитал опираться на военных. Этому способствовали и бурные события 1990-х, одним из центральных моментов которых стала кавказская война. Политическое влияние спецслужб начало ощутимо расти только с 2001 года, когда завершился «инкубационный период» для преемника Бориса Ельцина – Владимира Путина, и он стал активно проводить в жизнь новый политический курс, важным элементом которого стало свертывание демократических реформ. Этот цикл достиг своего апогея к 2013 году, а война на Украине и в Сирии, общая милитаризация всех сторон жизни российского общества естественным образом возродили политическое значение армии. Внутри этого цикла, который, предположительно, должен завершиться к середине 2020-х годов, Россия и пребывает в настоящий момент.

У этих циклов не больше научной обоснованности, чем у наблюдения о влиянии «лысых» и «волосатых» на политический режим в России в знаменитом стихотворении Игоря Губермана («…от лысых к нам приходит послабление, и снова тяжело при волосатых»), но эмпирически это работает, и быстро растущую роль военных при принятии политических решений уже трудно не заметить. При этом осмелюсь предположить, что она стала не следствием решения о присоединении Крыма, а его причиной (это не касается «гибридной» войны в Донбассе, у которой своя, более сложная политическая генеалогия).

Задним числом у решения о присоединении Крыма к России образовалось много отцов и даже матерей, хотя в действительности многие из тех, кто сегодня заявляет чуть ли не о своем авторстве, в момент принятия данного решения в лучшем случае занимали нейтральную позицию. Несмотря на то что радикальное решение вопроса о Крыме было политически и даже психологически продиктовано всей складывавшейся в России на протяжении предшествующих трех лет ситуацией, есть основания полагать, что его главными лоббистами были военные и в первую очередь – военная разведка. В их глазах потеря контроля над Крымом, а через него и над Украиной в целом приводила к возникновению некомпенсируемой уязвимости в системе обороны России, и они сумели убедить в этом президента.

Как это ни парадоксально, несмотря на пролившийся на них постфактум в качестве морального утешения дождь госзаказов, «друзья президента», причем не только из «Озера», но и из ближайших к нему окрестностей, оказались главной пострадавшей стороной в результате конфликта с Украиной и, как следствие, с Западом. Напротив, военные только выиграли – их влияние стало расти небывалыми до этого темпами, так же, впрочем, как и государственные инвестиции в ВПК. Так, незаметно и без лишнего шума «Озеро» уступило место в первом ряду «Аквариуму» (неформальное обозначение штаб-квартиры российской военной разведки).

Осадная военная ошибка

Оппозиционно настроенная часть русского политического класса зациклена на «путинских друзьях», их «нетрудовых доходах» и «коррупционных связях». Не исключено, что число этих друзей в недалеком будущем поубавится, а их политическая роль будет сведена к минимуму, но вовсе не обязательно, что кому-то от этого станет легче. Их место займут «путинские наркомы», не исключено, что гораздо более аскетичные и менее коррумпированные, но их ментальность может оказаться еще более реакционной, чем у бывших друзей президента.

Возрастание роли бюрократии вообще и военной бюрократии в частности с большой долей вероятности приведет не к либерализации, а к дальнейшему росту изоляционизма, монополизации в экономике, закручиванию гаек в политике, дисбалансам социальной политики, которая станет первой жертвой новой гонки вооружений, и, безусловно, к дальнейшей милитаризации общественного сознания. Причина этого в том, что военная бюрократия в России является носителем одного из самых устойчивых архетипов русского реакционного мышления. Из поколения в поколение она воспроизводит архаичный взгляд на безопасность страны, в основе которого лежит концепция «периметра».

Суть этой концепции, своими корнями уходящей в глубины русской истории, состоит в понимании безопасности как защиты внешнего контура. В этой парадигме универсальным способом борьбы с любой угрозой является попытка отодвинуть эту угрозу как можно дальше от границы (контура). Такое понимание безопасности – одна из причин вынужденной бесконечной русской экспансии во всех направлениях, которая и сделала Россию крупнейшим государством на планете (по размерам территории). Она же лежит в основании сложных и запутанных отношений России с Европой.

Логику этих отношений раскрыл в серии ставших каноническими статей российский философ Вадим Цымбурский. Он полагал, что Россия стремится защитить себя, создав вдоль периметра своих необъятных границ буферные зоны (лимитрофы), отделяющие ее от основных соперников (угроз) на западе, востоке и юге. Разрушение или даже истончение лимитрофа Россия рассматривает как угрозу, которую она пытается ликвидировать, устанавливая свой контроль над ним.

С точки зрения Цымбурского, отношения России с Европой носят циклический характер, причем каждый цикл имеет несколько стадий. На первой стадии Россия теряет лимитроф, на второй – агрессивно поглощает его, раздвигая свои границы до максимально возможного уровня, на третьей начинает непосредственно вмешиваться в дела Европы, пытаясь стать арбитром не в своих делах; на последней, не выдержав консолидированного ответа Европы и истощив до предела жизненные ресурсы, схлопывается, теряя не только лимитроф, но и значительные части имперской территории. После неизбежного вслед за этим схлопыванием переформатирования, нередко сопровождаемого революциями, цикл снова повторяется. Сегодня мы с большой долей вероятности находимся на третьей стадии этого цикла, когда Россия вновь поглощает лимитроф и пытается играть на чужом поле, активно вмешиваясь в дела Европы и Америки. По всей видимости, закат путинской эпохи совпадет по времени с переходом к заключительной стадии – схлопыванию.

Таким образом, организованная сила русской (прежде всего военной) бюрократии, восстановившейся политически после революционных потрясений, но идеологически так и не переменившейся, представляет для России даже большую угрозу, чем неорганизованная сила коррумпированного ближнего круга. Армия в России является более консервативной силой, чем полиция (КГБ, ФСБ), несмотря на большую коррумпированность последних. Сегодня многие в России живут ожиданием прихода после Путина предсказанных Стругацкими «черных». В некотором смысле «черные» уже пришли и вовсю вытесняют «серых», но люди, увлеченные вчерашней повесткой дня, этого не заметили. Коррупция – это о прошлом. О будущем – война. Политика, в основании которой лежит паранойя, обусловленная архаичными фобиями и предрассудками, приведет к катастрофе быстрее, чем корысть коррумпированных путинских элит старого образца.
Возвращение к «новому мышлению»

Вынырнув из бурных вод революции и контрреволюции, Россия предстала перед миром ровно тем, чем привыкла быть, – военно-бюрократическим государством, предназначением которого является «быть грозою света». Власть действительно становится более регулярной, но в этом мало позитива. Ракета русской революции упала приблизительно там же, откуда стартовала. Тридцать лет кажутся потраченными впустую, если не принимать в расчет приобретенный за эти годы уникальный исторический опыт. Возрождение политической роли русской бюрократии, и прежде всего военной бюрократии, возвращает страну под власть прежних заблуждений и предубеждений. Путин потерпел поражение от старой России. Эта Россия одолела Путина, подмяла его под себя и втиснула в привычный для нее формат войны «против всех».

Сегодня вытеснение Путина из власти, пусть даже со всеми друзьями и знакомыми, уже мало что решает в судьбе России, потому что они и сами уже мало что решают. Это может быть для кого-то необходимым, но в любом случае совершенно недостаточным условием. Рыбам не станет легче от того, что воду из «Озера» слили в «Аквариум». Нужно менять саму воду, то есть избавляться от устойчивых стереотипов, в том числе определяющих русское отношение к безопасности, которые продолжают владеть умами.

Новая Россия начнется не там, где закончится Путин и его друзья, а там, где начнется новое мышление. Нам придется вернуться туда, откуда не совсем удачно стартовал Горбачев. Идея была правильной – реализация подкачала. Но после фальстарта забег не отменяют, а лишь предлагают пробежать дистанцию заново. Чтобы выжить, России надо переосмыслить свое место в мире, отказаться от претензий на исключительность, найти новый неимперский формат существования, определиться с какими-нибудь другими союзниками, кроме армии и флота, и вписаться в мировое разделение труда. Все это требует гораздо большего напряжения сил и выдержки, чем борьба с «путинизмом». Путин рано или поздно уйдет, об этом позаботится природа. Но в России ровным счетом ничего не изменится, если его преемник начнет снова защищать «периметр», будь он даже трижды демократ и либерал.

Владимир Пастухов @ Republic via Mikhail Emelianov  via krocodl

Рождение и гибель рыночного класса

Русские "антисанкции" кажутся вещью совершенно иррациональной, даже отчасти комичной, в духе старой советской идиомы – "назло бабушке отморожу уши". Ни одно объяснение загадочных ответных мер, которое предлагает официальная пропаганда, не является убедительным.

Собственно, этих объяснений всего два: антисанкции должны расколоть Запад (в идеале - привести к распаду Евросоюза), а также помочь отечественному производителю заполнить рынок собственной продукцией.

Второй тезис оказался опровергнут самой жизнью: год применения антисанкций не привел к какому-либо существенному росту отечественного производства, хотя и облегчил жизнь местным спекулянтам. Нельзя заполнить вакуум вакуумом.

Первый тезис вообще рассчитан только на добросовестных потребителей информационной продукции российского государственного телевидения. Для тех, кто представляет реальное соотношение экономических потенциалов России и Запада, очевидно, что ограничением импорта на достаточно пока локальном российском рынке единство Евросоюза не подорвать. Хотя, конечно, крови можно попортить много, равно как и поднять бурю в стакане воды экономик европейского Юга.

Впрочем, разрешение (временное, конечно) "греческого кризиса" многое расставило по своим местам. Извне реакция Кремля напоминает поведение ребенка, мечтающего о том, чтобы как можно изощренней отомстить "злым" взрослым.

Курс на самоизоляцию

Все, однако, становится на свои места, если рассматривать антисанкции не во внешнеполитическом, а во внутриполитическом контексте. В этом случае поведение Кремля выглядит вполне объяснимо и по-своему рационально.

С внутриполитической точки зрения, разрыв (любой) экономических отношений с Западом сам по себе является достаточной целью. Он вписывается в общую тенденцию самоизоляции России.

Курс на самоизоляцию (в том числе экономическую) кажется на первый взгляд эксцессом, некой исторической случайностью, привязанной к личным психологическим характеристикам русского лидера. Тем не менее, на деле – это проявление и, отчасти, следствие специфической классовой борьбы, скрыто идущей в российском обществе, в которой власть заняла вполне определенную и совершенно оппортунистическую позицию.

Самоизоляция – это метод политической борьбы против "рыночного класса", в котором режим видит сегодня основную угрозу своему существованию. И "потешные" антисанкции направлены, в первую очередь, против этого класса, а не против Запада.

Власть заинтересована в том, чтобы Запад ушел из России, не потому, что ее волнует судьба Запада. Она хочет "извести" в собственном доме тот социальный слой, для которого связь с Западом и вообще включенность в мировую систему хозяйствования являются важным условием нормального существования.

Рождение "рыночного" класса

Важнейшим (если не краеугольным) элементом так называемой социалистической экономики была монополия внешней торговли. В 1926 году Лев Троцкий посвятил отдельную брошюру вопросу о том, почему без монополии внешней торговли, то есть без изоляции российской экономики от мирового рынка, так называемая социалистическая система хозяйствования выжить не может.

Монополия внешней торговли выступала своего рода дамбой, защищающей российскую экономическую гавань от волнений в океане мирового рынка. После скоропостижной кончины СССР дамба рухнула, и Россия, хоть и без особого успеха, интегрировалась в систему мирового хозяйства. Это имело множество самых многообразных последствий, в том числе социальных.

В частности, под влиянием интеграции в мировую систему рыночной экономики в России возникло два "мегакласса". Один – конгломерат социальных групп и слоев, являющихся, в той или иной степени, бенефициарами рыночных преобразований и воссоединения с мировым рынком. Другой – гораздо более многочисленный класс социальных слоев и групп, либо просто ничего не выигравших от рыночных преобразований, либо даже, напротив, существенно проигравших в результате обвала экономической дамбы, отделявшей СССР от мировой экономики.

Структура "рыночного" класса

Конечно, речь не идет о классах в привычном понимании этого слова, и соответствующий термин употребляется здесь не в своем строгом социологическом значении, а, скорее, метафорически.

Прежде всего следует заметить, что граница между этими двумя "мегаклассами" является весьма условной и проходит по всем профессиональным сословиям и корпорациям, разделяя их на два весьма неравных качественно и количественно лагеря.

В каждой социальной страте, чуть ли не в каждой семье произошел раскол на тех, кто постарался воспользоваться возможностями, которые предоставляли рынок вообще и включенность в мировой рынок в частности, и теми, кто в рыночные отношения либо не мог, либо не хотел вписаться.

Частно практикующий врач все более обособлялся от врача, продолжающего целиком и полностью зависеть от системы государственного здравоохранения. Дороги юристов, сделавших ставку на независимый суд, все больше расходились с тропами всякого рода "решал". Армия менеджеров всех мастей оставила далеко позади обоз советских администраторов и управленцев.

Малочисленный, но невероятно активный мегакласс "рыночников" быстро занял командные высоты в постсоветской экономике и, как следствие, в политике. Он был чрезвычайно разношерстным и включал в себя совершенно разные, зачастую конфликтующие между собой группы: от компрадорских буржуа и криминальных авторитетов, встроившихся в международное разделение труда, до размножавшихся быстрее, чем кролики, белых офисных воротничков, прямо или косвенно "завязанных" на интеграцию России в мировое хозяйство.

Объединяло всех этих людей лишь то, что их благосостояние, так или иначе, зависело от нормального функционирования рыночных механизмов в условиях открытой экономики.

"Рыночный класс" и демократия

Этот социальный слой в теории должен был бы быть заинтересован в развитии либеральной демократии в России. Но на практике он стал со временем социальной базой формирования сначала авторитарной, а затем и неототалитарной системы.

В начале "нулевых" у него произошло "головокружение от переедания". Обширный поток нефтяных денег, хлынувших в Россию, привел к тому, что у "рыночного класса" произошла потеря ориентации в экономическом и социальном пространстве: он перестал ощущать зависимость своего благосостояния от рыночной экономики и включенности в мировое хозяйство.

Многим стало казаться, что их благосостояние целиком и полностью зависит от состояния государства, осуществляющего перераспределение нефтяных ресурсов. Получилось, что класс "рыночников" в какой-то момент времени перешел на идеологические позиции своих оппонентов. В результате он вначале поддержал тот политический курс, который, по сути, подрывал основы его благосостояния.

С глухим безразличием "рыночный класс" отнесся к "раскулачиванию" ЮКОСа, проигнорировал правовые извращения "суверенной демократии" и после небольшого всплеска активности, спровоцированного отчасти кризисом 2008 года, отчасти призрачными колебаниями самой власти в период местоблюстительства Медведева, с восторгом принял антирыночную и антизападную по своему экономическому и социальному содержанию контрреволюцию и "Крым наш".

"Рыночный класс" и неототалитарное государство

Все это имело для рыночного мегакласса серьезнейшие последствия. На самом деле, он инициировал, поддержал и легитимизировал политический курс, который подорвал основы его экономического благополучия и политической значимости.

В условиях неототалитарной системы он оказался ненужным, избыточным и опасным социальным наростом, рудиментом стремительно уходящей исторической эпохи. Несмотря на свою внешнюю лояльность, он был и остается совершенно неорганичным складывающимся новым экономическим и политическим отношениям.

Режим видит в рыночном мегаклассе угрозу даже тогда, когда он заходится от крика в экстазе ложного патриотизма. Инстинкт самосохранения власти подсказывает ей, что экономические условия существования этого класса таковы, что он никогда не будет ее надежным партнером в строительстве новой (старой) модели общественного развития.

Цель власти сегодня состоит в том, чтобы свести этот класс на нет и вывести на командные экономические и политические высоты другой мегакласс – антирыночников, то есть всех тех, чье экономическое благополучие на данном отрезке времени не связано с интеграцией в мировую экономику и с развитием рыночных институтов.

Национализация элит

Курс власти на комплексное подавление рыночного класса нашел воплощение в доктрине "национализации элит".

Хотя обычно под "национализацией элит" понимают действия власти по стимулированию возвращения капиталов из-за рубежа, содержание этой политики значительно шире. Суть ее состоит в принятии комплексных мер по самоизоляции России от мировой системы хозяйства с целью подрыва экономической базы существования того класса, который сколько Крымом ни корми, все равно выстроится рано или поздно в "пятую колонну".

Чем меньше на самом деле будет присутствие свободного иностранного капитала в России, чем слабее связи, привязывающие российскую экономику к мировой (будь это даже импорт сыра или овощей), тем спокойней будет чувствовать себя власть. Она станет приветствовать только тот капитал, который будет заходить в Россию по государственным каналам и под государственным присмотром.

Я не удивлюсь, если на горизонте русской экономики со временем замаячат государственные или квазигосударственные внешнеторговые организации, неуловимо напоминающие советские экспортно-импортные конторы. Все это приведет к тому, что питательная рыночная среда, почти два десятка лет кормившая немало народу, быстро схлопнется.

Зачистка "нароста"

Уже сегодня рыночный мегакласс переживает глубокую стагнацию. Многочисленные мелкие компании банкротятся, крупные избавляются от сотрудников, просели все сервисные бизнесы - от юридических контор и частных медицинских клиник до банков и общепита. Выживает лишь то, что успело привязаться к государству.

Однако осознание краха еще не пришло. Трудности воспринимаются как временные, как что-то несущественное на общем оптимистическом фоне "великих побед".

Тем не менее, при дальнейшем последовательном проведении курса на национализацию элит все "сословия", порожденные 90-ми с их вольготной полусвободной, полубуржуазной жизнью, с их приближенными к европейским стандартами потребления, с их тусовками и фрондерством, обречены. Власть счистит их с поверхности российской социальной жизни так же бесцеремонно, как большевики счистили в свое время высшие сословия царской России.

У этих обреченных баловней судьбы есть очень простой выбор: либо восстать, либо исчезнуть из русской элиты, уступив место более приспособленной к жизни в условиях несвободы социальной популяции. Но на восстание нет и намека. Рыночный класс, как под гипнозом, аплодирует политическому курсу, подрывающему экономические и социально-политические основы своего бытия. Он переходит в социальное небытие с радостным недоумением на лице, так и не сообразив до конца, что с ним происходит. Прямо как "бандерлоги"...

Владимир Пастухов @ BBC via Slava Rabinovich

Синдром отключенного сознания

Сколько раз приходилось мне наблюдать, как мои давно или сравнительно недавно эмигрировавшие друзья с едва скрытой надеждой расспрашивают прибывших с "большой земли" соотечественников - ну, как там? И очень часто ответ не соответствует их ожиданиям - там хорошо…

Там хорошо, несмотря на произвол чиновников и бесчинства силовиков. Там хорошо, несмотря на эпическое воровство и неприкрытую коррупцию. Там хорошо, несмотря на немыслимый для цивилизованного общества разрыв между богатыми и бедными. Там хорошо, несмотря на всепоглощающую ложь, которая то ли с телевидения начинается, то ли телевидением заканчивается. И те, кто говорит, что там хорошо, ни капли не лгут. Потому что они живут другим миром.

Культивация полного неведения

Конечно, события последних нескольких месяцев вносят некоторые коррективы в общую благостную картину. Но их не стоит переоценивать, Москва по-прежнему не так плохо выглядит, как этого некоторым бы хотелось. Улицы ухожены, газоны пострижены, полки магазинов ломятся, несмотря на санкции. Новинки электронного ширпотреба в Москве купить не сложнее, чем в Лондоне или Нью-Йорке. До "голых" советских прилавков еще очень далеко - а что еще нужно "простому человеку"? Стала ощущаться некоторая нехватка средств. Но Москва - город купеческий, пока с этим в целом справляется. В остальной России похуже, но ее никто не слышит и не видит.

Те, кто находятся ближе к источникам информации, безусловно, что-то чувствуют. Но и то речь идет не столько о материальных трудностях, сколько о депрессии, связанной со все нарастающей неопределенностью. Все чаще слышится - "деньги ушли из системы" (не из "Системы" Евтушенкова, а вообще). Но таких "рефлексирующих" все же меньшинство. Подавляющее большинство пока находится в полном неведении. Точнее, культивирует в себе это полное неведение как необходимое условие выживания в современной России.

Это большинство сегодня занято исключительно тем, что тщательно оберегает зону своего психологического комфорта от всякой негативной информации и уж тем более от всякой крамольной мысли (а иногда и от мысли вообще). И никакого давления ни на кого оказывать не приходится. Люди добровольно отказываются думать, поступая так не за страх, а за совесть. Этот феномен хорошо изучен на примере недавнего советского прошлого. Любому из тех, кто пожил в СССР и кому сейчас перевалило за полвека, не надо объяснять, как это выглядит. Это даже не новое, это просто не успевшее забыться старое.
Наука "рационализации зла"

Несколько лет назад мне в руки попала статья, имени автора которой (это была женщина) я к своему стыду не запомнил. Многие годы автор исследовал "рационализацию террора" по дневникам советских писателей. Одной из ее презумпций была мысль о том, что нормальный человек не может выжить, если он ежедневно и даже ежечасно осознает, в каком кошмарном, несправедливом и порочном мире он живет. Это привело бы к массовым суицидам (чего, как мы знаем, не случилось). Мысль эта перекликается с наблюдением Ивана Ильина о том, что для счастья человеку необходимо осознание принадлежности к некой высшей общности, являющейся воплощением справедливости. Поэтому, чтобы выжить, люди "рационализируют зло", учатся сначала объяснять его, а потом и не замечать. Методы "рационализации" просты и незамысловаты, и, видимо, не меняются со времен инквизиции, а, может, и того раньше: это меня не касается, нет дыма без огня, в этом есть высший смысл, они сами во всем виноваты, нельзя провоцировать сильного и так далее. Посткоммунистическое поколение молниеносно освоило "науку рационализации", как будто и не было никаких "бурных 90-х".

Все это прекрасно ложится на хорошо сдобренную культурную почву, полностью вписываясь в русло православной традиции бездумного и пассивного восприятия окружающей действительности. Мыслебоязнь - известная застарелая болезнь русского сознания, на которую обращали внимание еще знаменитые авторы "Вех". В этом и сильная, и слабая стороны русского характера одновременно. С одной стороны - "наша вера сильнее расчета", с другой - когда расчет на веру не оправдывается, во всем винят не себя, а Бога. Так или иначе, русскому человеку всегда легче не задуматься, чем задуматься, не заметить, чем заметить, притвориться, чем быть.

Мой замечательный товарищ, шеф-редактор "Новой газеты" Сергей Соколов рассказал мне замечательную историю. Выйдя недавно покурить, он стал свидетелем любопытного разговора двух миловидных и очень прилично одетых молодых женщин, прогуливавшихся с колясками вокруг дома. "Слышала, опять норвежцы нашего ребенка отняли", - сказала одна. "Что ты от них хочешь, они же все гомосексуалисты", - ответила другая. Так работает теория психологической установки Мераба Мамардашвили. Из всего спектра доступной информации человек выбирает и запоминает только ту, которая соответствует его ожиданиям и предпочтениям. Это как в социологии - результат социологического опроса часто бывает предопределен заложенной в вопросы концепцией. Поэтому легко обмануть можно только того, кто сам обманываться рад. Большая часть населения России поражена сегодня синдромом отключенного сознания. В этом состоянии их мозг становится уязвимым для совершения любых манипуляций.

Коррупция и чувство зависти

При "отключенном сознании" в обществе неизбежно развивается культ лжи. Происходит размывание нравственной границы между ложью и правдой. В условиях полного этического релятивизма доминирующим становится взгляд на ложь как на "военную хитрость", как на абсолютно допустимый и даже почетный способ достижения поставленной цели. Конечно, рефлексирующему патентованному лжецу трудно назвать себя журналистом, не покривив душой. Но можно сказать себе, что ты пропагандист великой идеи, и жить дальше спокойно. А сколько есть нерефлексирующих лжецов…

Ложь становится одновременно и господствующим мировоззрением, и социальным методом. Наивно и романтично возлагать на государственную пропаганду всю ответственность за массовое "оглупление" и "растление" населения. Здесь зачастую причину путают со следствием. Сегодня на одном полюсе российской общественной жизни возникает неудержимая потребность во лжи, а на другом полюсе, естественно, растет ее массовое производство. Это тоже своего рода рынок, где спрос рождает предложение. Хотя, конечно, есть здесь и элементы недобросовестного маркетинга…

К сожалению, любые "неонароднические" инициативы, ставящие своей целью "раскрытие глаз" на язвы и пороки русской жизни, в этих обстоятельствах обречены на провал. Веки обывателя плотно опущены, он не желает видеть ничего вокруг себя. Единственная тема, которая пробивает брешь в пустоте - это антикоррупционная пропаганда. Но и то не потому, что коррупция глубоко противна душе русского человека, а потому, что она рождает в нем чувство зависти. Людей не столько раздражает коррупция, сколько возбуждает ее результат. Никакого нравственного прироста эта пропаганда, к сожалению, не дает и ни к какому пробуждению сознательности не приводит.

В целом, постоянное наличие значительной массы людей, пораженных синдромом отключенного сознания, накладывает отпечаток на ход русской социальной истории. Оно затрудняет возникновение нонконформистских движений, а, следовательно, и делает почти невозможной более или менее плавную эволюцию. Почти каждый раз ситуация доходит до точки, когда происходит вмешательство внешних сил (война, экономическая катастрофа и тому подобное), после которого матрица принудительно меняется и происходит "массовое прозрение", еще более отвратительное, по словам академика Дмитрия Лихачева, чем массовое заблуждение. Похоже, сегодня Россия в очередной раз достигла пиковых значений конформизма и начинает свое циклическое движение в сторону "массового прозрения". Русская история привыкла двигаться, отталкиваясь от дна.

Владимир Пастухов @ BBC

ПОЛИТ.РУ: Доживет ли Россия до рассвета?

На заре перестройки академик Н.Н.Моисеев обрисовал современную ему политическую ситуацию как «сумерки России». При этом он затруднился дать ответ на вопрос, являются ли эти сумерки началом исторического заката или, наоборот, предвестником восхода. Тридцать лет спустя мало кто сомневается, что это был закат. Поэтому сейчас вопрос звучит несколько иначе – доживет ли Россия до нового рассвета?

Я вижу, по крайней мере, четыре варианта ответа на этот вопрос, каждый из которых может быть развернут как набросок политического сценария.

Сценарий №1 – Затмение

Россия – северная страна, и поэтому никого здесь не должно удивлять то, что ночь может длиться дольше, чем день. При определенных обстоятельствах рассвет может вообще не наступить. Это произойдет в случае, если правительству (в широком смысле слова) при горячем участии официальной церкви и при поддержке маргинальной части общества удастся превратить нынешний полуавторитарный режим в тоталитарный - на этот раз в версии «православного фашизма».

Отличительной чертой такой модели является принципиальная возможность «идеологической преемственности» власти, которая позволит политической системе воспроизводить себя в своих основных чертах и после того, как Владимир Путин отойдет от политических дел. В этом случае политический курс может оставаться неизменным в течение нескольких десятилетий, несмотря на смену вождей – как это и было в СССР на протяжении почти 70 лет. Меняться будут оттенки, но не базовый цвет, который, так или иначе, останется коричневым.

Еще несколько лет назад такой сценарий казался маловероятным, но сегодня он выглядит вполне технологичным.

Сейчас ревизии подвергается не «либеральный зигзаг» Медведева, не плоды горбачевской «перестройки», а европейский выбор России как таковой. Речь идет о пересмотре политической парадигмы, заложенной  Петром I (если еще не Иваном Грозным).

Под дымовой завесой разговоров о разрушительной природе «оранжевых революций» правительство само подготовляет революцию, в разы более сокрушительную, чем большевистский переворот. Эта революция грозит сотрясти Россию до самого основания, превратив ее в изолированное от мира средневековое клерикальное государство. По сути, это реваншистская политика. Но это не реванш «обделенной» нации, как в Германии, или «обделенного» класса, как в царской России. Это реванш «обделенной» архаичной культуры, вытесненной на обочину истории, сжатой до размеров «черной дыры», но не исчезнувшей, не растворившейся в небытии, а затаившейся и теперь готовой втянуть в себя всю российскую Вселенную.

Правительство вольно или невольно вталкивает Россию в эту «черную дыру» истории. Одной рукой оно потворствует агрессии взбесившегося невежества, атакующего любые очаги культурного роста, как вирусы атакуют здоровые клетки. Другой рукой оно выдавливает из страны всех тех, кто этой агрессии пытается сопротивляться. Массовая и, по-видимому, беспрецедентная для России эмиграция никого в правительстве не смущает, а скорее радует. Оставшихся частью запугают, частью подкупят. Через некоторое время люди перестанут узнавать сами себя, собственное прошлое для них исчезнет и будет казаться чужим сном.

Через пару поколений уже просто некому будет удивляться тому, что «Ну, погоди!» - это запрещенный к показу мультфильм из категории «для взрослых». Это станет естественным. Россия поражена сегодня синдромом культурного иммунодефицита. И, как больной СПИДом может умереть от любой простуды, так и Россия может теперь погибнуть от любой глупости.

К сожалению, опыт не только самой России, но и стран с гораздо более мощными культурными традициями сопротивления невежеству показывает, что никто не застрахован от приступов исторической истерики. Через это прошли Германия и Италия, к этому были очень близки США. Нет никаких оснований полагать, что Россия от этого застрахована. Отнюдь, все свидетельствует об обратном.

Россия – это страна на грани нервного срыва.

Это гарантированно тупиковый сценарий, хотя и самый длинный. Прежде, чем упереться в глухую стену истории, народ будет долго блуждать по лабиринту какой-нибудь новой «идеократии». Описывать последствия бессмысленно – проще почитать «День опричника» Владимира Сорокина. Через несколько десятилетий в результате добровольной культурной самоизоляции Россия, вырванная из мирового исторического процесса, явит себя миру в лохмотьях обреченным изгоем вроде Северной Кореи, куда китайские туристы будут ездить как на сафари, чтобы поснимать архаичные индустриальные пейзажи. Скорее всего, она распадется на части, каждая из которых продолжит свое историческое существование в качестве спутника в орбите какой-нибудь другой, более мощной культуры.

Сценарий №2 – Похмелье

Горькое похмелье – это, пожалуй, самый органичный и самый вероятный на данный момент для России сценарий. Он более всего соответствуют русскому национальному характеру – пока гром не грянет, мужик не перекрестится. В переводе на современный политический язык это означает, что срок жизни нынешнего политического режима строго равен сроку физической жизни Владимира Путина – ни меньше, но и не больше. Рассвет, который после этого наступит, скорее всего, будет иметь кровавый оттенок.

При таком сценарии все существующие параметры как внутренней, так и внешней политики сохранятся как константы. Власть будет жить внутри своего нефтяного кокона, практически не завися от окружающей среды. Оппозиция, лишенная всякой возможности хоть как-то влиять на политический процесс, будет неизбежно вырождаться, так как любой неработающий орган или институт деградирует.

Единственной доступной формой политического диалога в обществе будет разговор власти с самой собой, отчего у всех будет складываться впечатление, что она сошла с ума.

Внутри власти параллельно будут развиваться два процесса – процесс консолидации и процесс саморазрушения. Эти процессы будут подстегивать друг друга, входя в опасный политический резонанс. Правящий класс будет пытаться мобилизовать все наличные ресурсы перед лицом внешнего вызова, и чем активнее и грубее будут эти попытки, тем быстрее будет расти фронда внутри него. Но пока Путин жив, ничего происходить не будет, так как он является для этого класса консолидирующей силой.

Если никаких существенных перемен в экономическом положении России не произойдет и, в то же время, попытки превратить Россию в какой-нибудь «православный каганат» тоже провалятся, пока Владимир Путин будет жив, он обеспечит единство правящего класса. Как только его не станет, - сразу обнаружится, что никакого правящего класса нет, а есть расщепленная до атомарного состояния элита, где все воюют друг с другом.

Россия в этот исторический момент будет напоминать вскрывшийся гнойник. Бюрократические и олигархические кланы сойдутся в клинче, в образовавшиеся во властной броне зазоры хлынет изголодавшаяся, охочая до власти оппозиция, оживут призраки всех мыслимых и немыслимых региональных и этнических конфликтов. И все это будет происходить на фоне истощенной популистской политикой экономики, в стране с пустой казной, избалованным подачками народом, приведенной в состояние совершенной непригодности от варварской эксплуатации нефтегазовой инфраструктурой. Это очень сильно будет напоминать конец 80-х – начало 90-х годов прошлого столетия и все то, что происходило с СССР.

Надежда, конечно, умирает последней, и поэтому даже в этой ситуации теоретически остаются шансы на сохранение России как единого государства (если, конечно, Владимир Путин не собирается стать долгожителем). Но все-таки куда более ожидаемым представляется распад страны. При этом югославский сценарий кажется более вероятным исходом, чем тот, который был реализован в СССР.

Сценарий №3 – Переворот

Полностью исключать для России возможность пробуждения в ночи, посреди глубокого и кошмарного политического сна, конечно, нельзя. Это, пожалуй, самый перспективный, но и самый невероятный сценарий для России. Для этого нужно, чтобы что-то очень сильно громыхнуло за окном.

Для переворота необходимы два условия, одно из которых относится к состоянию общества, а второе – к состоянию власти.

Во-первых, должна произойти консолидация самосознания постсоветской интеллигенции хотя бы до той степени, до которой было консолидировано самосознание советской интеллигенции, массово отторгавшей режим на исходе коммунистической эпохи. Самопровозглашенным лидерам нынешней оппозиции решить эту задачу не удается. Может быть, потому, что в среде оппозиции нет нравственных авторитетов, равных по масштабу личности Сахарову и Солженицыну, без чего эта задача является практически нерешаемой.

Разумеется, ни Сахарова, ни Солженицына нельзя создать «на заказ», равно как нельзя смоделировать, импортировать, сымитировать и так далее. Поэтому предсказать темп и направление эволюции протестного сознания сегодня невозможно.

Во-вторых, оппозиция режиму внутри самой власти должна уловить изменение настроений околовластных элит, почувствовать их всеобщность, проникнуться, пропитаться ими, как в свое время пропиталась диссидентством либеральная коммунистическая номенклатура. У этой номенклатурной оппозиции должна появиться уверенность в том, что восстание возможно, что оно будет поддержано, а не утоплено в крови. Должны возникнуть смелость и воля, чтобы при необходимости не только сказать, что так жизнь нельзя, но и влезть на танк.

Эти две силы – оппозиция внутри власти и оппозиция околовластных элит – должны двинуться навстречу друг другу. Бульварное кольцо и Садовое должны соединиться. В этом сценарии оппозиционно настроенной бюрократии отводится особая роль, ибо она должна не просто пойти навстречу оппозиционно настроенным элитам, но и попытаться возглавить движение (хотя бы на первом этапе), чтобы придать ему организованный характер. По сути, речь идет в той или иной форме о втором издании «перестройки», то есть действиях, которых многие ожидали от Медведева, да так и не дождались.

Переворот может быть мирным или немирным, явным или тайным, называть сам себя революцией или просто коррекцией курса, - все это не имеет значения. Это вообще эвфемизм, который обозначает разрыв политической постепенности, прерывание пресловутой стабильности. Предсказать его формат и движущие силы не представляется возможным. Можно лишь очертить самые общие контуры событий.

Так или иначе, он предполагает открытый раскол во власти, переходящий в открытое столкновение властных группировок; победу восставшей «пятой колонны» при поддержке улицы, но без допущения полной анархии («для народа, но без народа», так сказать); удержание общей ситуации под контролем и более или менее плавную конверсию существующего политического режима, с поэтапной заменой целых блоков наличной государственности на вновь создаваемые (возможно, в ходе конституционной реформы) институты. Не исключено, что в процессе этих преобразований инициаторы и первоначальные лидеры «номенклатурного восстания» потеряют власть и им на смену придут другие силы (как это случилось с Михаилом Горбачевым). Но в любом случае это будет многоступенчатый процесс, а не «одноактный балет».

Это, пожалуй, единственный сценарий, при котором смена политического режима возможна при жизни Путина и при этом остаются некоторые шансы на сохранение российской государственности. В этом случае существует шанс на культурную, технологическую и политическую модернизацию, необходимость которой для России никто не отменял, несмотря на то, что эта идея была сильно дискредитирована неуклюжей демагогией официальной пропаганды. Очевидно, что только в случае успеха такой модернизации Россия в перспективе может сохраниться как суверенное государство в границах, если и не совпадающих, то близких к существующим.

Сценарий №4 – Бунт

Может случиться так, что все устоявшиеся экономические и политические константы предсказуемо-непредсказуемо обрушатся. Мировой кризис все-таки случится, цены на сырье рухнут минимум, на год-полтора, природа добавит своих катастроф, и в результате правительство лишится возможности проводить популистскую экономическую политику (а никакой другой оно проводить не может в силу полного отсутствия кредита доверия со стороны населения). В этом случае в России с вечера может начаться такая дискотека, что до рассвета уже мало кто дотянет.

Власть может развалиться вследствие вдруг обнаружившейся полной неспособности адекватно управляться не с вымышленной, а с реальной революцией. Обрушатся, оказавшись бесполезными, все столь тщательно возводимые преграды. Оппозиция также обнаружит все свои слабые стороны, продемонстрировав неготовность консолидированно взять ответственность за судьбу государства на себя. Из России хлынет самый многочисленный вал эмиграции – потянутся к своим «запасникам» многочисленные рейдеры, силовики, продажные чиновники. Россия обезлюдеет.

Бунт превратит всю Россию в казино, где посетители, независимо от желания, обязаны сыграть в «русскую рулетку». Множество мелких политических группировок всех цветов и оттенков поведут борьбу между собой. Победитель будет определяться методом естественного отбора. В итоге может сложиться самая неожиданная конфигурация власти. Это очень рискованная игра, занимаясь которой, можно, конечно, мечтать о том, чтобы сорвать политическом джек-пот - либеральное и демократическое государство, но можно и реально проиграться в пух и прах, обнаружив себя в тисках того самого «православного фашизма», которому так благоволит нынешний режим. Бунт – это не решение проблем, это их начало.

Управление сценариями

Надеюсь, у читателей хватит чувства юмора не рассматривать мои импрессионистские заметки как аналитику. Это не прогноз, а моделирование гипотетически возможных вариантов развития текущей ситуации. Полагаю, что вообще вряд ли можно сегодня говорить о каком-то достоверном прогнозе. В каждой точки исторического пути существует определенный набор сценариев будущего, предопределенных прошлым, а также свобода воли и случая, которая позволяет одному сценарию реализоваться, другим же – бесславно кануть в небытие. Пройдя эту точку, история какое-то время движется по инерции, пока не оказывается в новой точке выбора, для которой возникает свой набор уже других сценариев и своя же свобода воли и случая. Как это ни банально звучит, Россия сама выбирает свое будущее, и именно поэтому его практически невозможно предсказать. Можно только перечислять наиболее вероятные сценарии развития, из которых может состояться выбор.

Нельзя предавать остракизму старые прогнозы – они всего лишь ориентировались на устаревшие сценарии. До 24 сентября 2011 года в России был один набор сценариев, из которых самых перспективным казался вариант «второй перестройки», а самым тупиковым - «рокировочка». Выбор был сделан в пользу наименее перспективного сюжета. Теперь все с точностью до наоборот, варианты развития ситуации от плохого к худшему имеют наибольшие шансы на реализацию, а перспективы новой перестройки выглядят весьма сомнительно. Предсказать, какой из сценариев реализуется, невозможно, зато ими можно пытаться управлять, потому что свободу воли и случая пока никто не отменял.

via polit.ru